Что же случилось в конце концов со всеми подобными выражениями? Они бесследно исчезли? Да нет, остались, хотя и упростились в обиходе. Правда, мы говорим не пройти, а обойти молчанием, не прежде нежели, а прежде чем (сказать) и т.д. И только-то! Никаких потрясений основ русского языка не произошло. Напротив, новые словосочетания постарались к ним приспособиться, притереться — и стали русскими: принять решение; принять участие; принять меры; быть в числе (их); со временем; от всего сердца и т.п.
До конца XIX в. необычные сочетания слов постоянно пополняют русский язык, и защитники чистоты русской речи бракуют все новые и новые кальки с французского, которые входили в наш обиход уже через язык газеты: показывали (делали) вид; придавать чему-то цену; отделались испугом; имеет место; сделан начальником. Скажем, оставить город (пост, службу, местожительство — словом, все, что можно покинуть, уехав) тоже галлицизм, а мы пользуемся им как совершенно русским выражением.
Не будем уж говорить о французских словах, которые вошли в нашу речь на правах русских слов. Например, сальный мы неосознанно связываем с нашим сало, хотя в действительности это французское слово sale 'грязный'. Существуют десятки слов, казалось бы, русских по форме, но на самом деле — французских: упоение, упоительный, упоенный (enivrement, enivrant, enivr?) и др. Когда мы говорим о животрепещущем вопросе, фактически каждый раз «переводим» французское слово palpitant. Такие «переводы» сделаны, собственно говоря, не на русский язык. Упоение, животрепещущий и им подобные слова — славянизмы высокой книжной речи, иногда даже искусственно сочиненные. Это не случайно. Некая возвышенность перечисленных слов и выражений легко ощущалась всеми, кто употреблял их в речи. Еще и сейчас мы понимаем это, несмотря на привычность таких выражений.
Разумеется, современники, знавшие французский язык, всегда чувствовали галлицизмы и по возможности приспосабливали их для нужд русского языка, И в отношении формы, и в отношении заветного смысл а идиомы. Особенно часто это приходилось делать писателям. «Надеюсь, — пишет И. С. Тургенев А. А. Фету, — что вы весело пожили в Москве и „люблю думать", как говорят французы, что вы не слишком нанюхались катковского прелого духа». Или так: «По-французски „есть хлеб" значит вовсе не то, что у нас,— сообщает П. Д. Боборыкин, приведя слова Э. Золя „Я целых десять лет ел хлеб!" — По-нашему это—• быть обеспеченным и даже благоденствовать; а француз употребляет это в смысле жизни, если и не впроголодь, то очень великопостной, на одном хлебе». Подобные соотношения между идиомами двух языков нередки, но не они определяли значение французского языка для русского. Заимствовались важные понятия, выраженные известными терминами.
Попытки продолжить накопление галлицизмов в XX в. успеха уже не имели. Надобность в подобных заимствованиях отпала. Получив толчок извне, русская речь уже и сама решительно и свободно стала образовывать собственные — разговорные — обороты речи. В большом количестве и не всегда, конечно, удачно, однако все же свои.
«...Приятель мой был un homme tout rond, человек совершенно круглый, как говорят французы, homo quadratus, человек четвероугольный, по выражению латинскому — по-нашему очень хороший человек»,— пишет А. С. Пушкин. Национальный образ, воплощенный в идиоме, не доступен переводу, да он и не нужен. На мои глаза — в XIX в. обычный галлицизм, затем выражение русифицировалось в соответствии с русской речевой традицией: на мой взгляд. Для процесса познания не сами по себе глаза важны, а исполняемая ими функция.
Однако даже в литературных образцах возникали досадные искажения русской речи в угоду привычной конструкции французского языка. «Перевести» ее на «язык родных осин» не всегда удавалось. «Всем известно,— писал И. С. Тургенев, — что г. Булгарин стоит на страже русского языка, которого чистота для него всего дороже. Это видно и из... статьи, где, между прочим, найдете такую фразу: ,,В одном конце залы, по правую сторону, выходя из столовой, стоял стол" v. проч. Многим могло бы показаться странным, каким образом стол выходил из столовой, да еще в то же время и стоял...»
Иван Сергеевич лукавит, смешивая субъекты действия: выходит все-таки посетитель, а стоит — стол. Однако подобные сочетания, смешивающие субъекты действия, довольно часто позволяли себе многие крупные писатели: Пошедши к нему, спрашивал он меня... (И. И. Дмитриев); Сердце как-то билось, садясь в коляску (П. А. Вяземский); Проезжая деревню, в коляске сломалось колесо (Л. Н. Толстой); Бродя по улицам, мне наконец пришел в голову один приятель (А. И. Герцен) — совершенный, как мы не раз уж заметили, галлицизм. Оборот «именительный самостоятельный» часто встречается в текстах начала XIX в.: Будучи на дворе сильный ветер, упала одна дождевая труба, что в переводе значит 'поднялся сильный ветер и сорвал одну дождевую трубу'.
Влияние французских конструкций некоторое время было поддержано определенными свойствами русского деепричастия. Деепричастие как форма книжная воспринималось наравне с любым заимствованием. Пока в социальной среде, где иностранными языками владели как своим родным языком, подобное смешение основного подлежащего с подразумеваемым субъектом действия никак не замечалось (хотя согласно русской конструкции деепричастие должно согласовываться с подлежащим, а не с прямым дополнением!). Лишь в конце XIX в. стала осознаваться искусственность фразы (ее высмеял А. П. Чехов своим знаменитым выражением-пародией: Подъезжая к сей станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа. От таких конструкций, нарушающих строгую последовательность в изложении мысли, избавились, и прежде всего в документах, которые требуют именно точности в выражении мысли. В разговорной речи подобные выражения могут еще встретиться, но только как оговорка. Вот как в заявлении потерпевшей в связи с утратой ею коровы: # купила эту корову, будучи еще телкой. Ни о чем, кроме как о малограмотности автора, такая фраза уже не говорит. Как бы ни были похожи на иностранные речения, но Ушли из нашей практики устарелые обороты с причастием, которые усложняли восприятие мысли. Вот строка из шутливого письма И. С. Тургенева: ...и тогда-то Богу благоволящу начнется та жизнь... Сегодня мы говорим по-русски: ...если позволит Бог, эта Жизнь начнется...
ГРИПП
Не думаю, чтоб я скоро попал в ваш Петербург, где ни один год не обходится без гриппа, геморроя и тифуса.
А. В. Дружинин. Полинька Сакс
Описание признаков этой болезни у нас известно издавна; войска Стефана Батория, осадившие Псков в конце XVI в., пострадали от неведомой местной болезни; особенно быстро умирали те, пишет очевидец, кому, по средневековым обычаям, лекари «пускали кровь»; остальные, промаявшись в горячке без пищи с неделю, возвращались в строй. Как и всякую болезнь, которая сопровождалась повышением температуры тела, русские и эту называли общим словом горячка.
С XVIII в. в оборот вошел термин инфлуэнца — из итальянского сочетания слов с буквальным значением 'влияние (холода)'; через Италию Европа получала идущую из Азии болезнь. Но в быту слово было мало известно: «Самое начало оного [заболевания] ознаменовалось повсеместною перевалкою, и все почти государство было больно кашлем, головною болью и ломом. Однако нельзя сказать, чтоб было много умирающих». В течение XIX в. новый термин утвердился и существовал долго; еще и в «Толковом словаре русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова показаны варианты его произношения: инфлуэнца (как произносят медики), инфлюэнца (как произносят интеллигенты) аинфлюэнция (народная форма). Искажением формы это слово хотели сблизить с другими, уже привычными, типа облигация или мобилизация. Основное понятие об инфлуэнце — горячка в морозы (т.е. это не всегда и собственно грипп).
Слово грипп появилось в петербургских салонах в конце XVIII в. В 1792 г. в Европе разразилась эпидемия гриппа, известного как «русская инфлуэнца», и пошло гулять офранцуженное слово хрип как обозначение одного из симптомов болезни. Благодаря своей краткости и выразительности слово привилось, может быть, оттого, что и само французское слово grippe значит 'вцепляться, терзать*. Иногда полагают, что этим словом во Франции всегда и называли болезнь «грипп», но это сомнительно, учитывая описа-тельность выражения. Впервые как название известной болезни слово grippe отмечено в парижском медицинском журнале в 1743 г. (описывается все та же эпидемия инфлуэнцы). Интересно, что во всех мемуарах, написанных в России по-французски (например, Екатерины II, Е. Р. Дашковой и Др.), говорится о «сильнейшей и жестокой горячке», а не о гриппе.
Как всегда в таких случаях и бывает, любители иноземной моды приняли свое слово за чужое и пустили его в оборот. В первой главе романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (о событиях 1805 г.!) говорится, что грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими. Герой пьесы П. П. Гнедича «Холопы» хворал гриппом еще в г/УУ г.
