Да, действительно, предубеждение против французского языка держалось долго, особенно потому, что французский язык стал формой сословного отличия дворянского класса, следовательно, одним из жаргонов, чуждых большинству населения. Фельетонисты насмешничали над произношением француженок, состоящих на русской службе: «Три четверти слов она пропускала сквозь нос, а остальные ломала языком на множество мелких частей. Особенно буква р истираема была языком в прах, как зерно под жерновом, и производила скрип, похожий на треск лопающегося дерева». Восприятие русского языка основано на созвучиях (так воспринимают и французский язык не знающие его русские). С одной стороны, кто-то сказал за столом II у en а Ьеасоир, и старый дядька Илья заплакал: «Вот вы сказали: Илья на боку, а я-то...» С другой — французскую актрису обучают русскому языку, и первая же фраза Христос воскресе/ (кстати сказать, с церковнославянским аористом!) напомнила ей что-то иное, прежде слышанное, и она повторяет радостно: Wassily Ostrov!
О том же и П. И. Вяземский пишет: «Генерал Ко-стенецкий почитает русский язык родоначальником всех европейских языков, особенно французского. Например, domestique (слуга) явно происходит от русского выражения дом мести. Кабинет не означает ли как бы нет: человек запрется в комнату свою, и кто ни пришел бы, хозяина как бы нет дома. И так далее. Последователь его, а с ним и Шишков, говорил, что слово республика не что иное, как режь публику».
Нужно было изучить этот чужой язык до высокой степени совершенства, чтобы, избегая его крайностей и слишком броских деталей, заимствовать только то, что оказалось необходимым для развития русского языка. А для этого нужно было также быть и знатоком русской речи.
Вслушайтесь в ритм тургеневской фразы, в особенности построения предложений, реплик — они совершенно французские, а мы этого не замечаем. Привыкли, почитаем образцом русской речи. H. М. Карамзин же и А. С. Пушкин попросту злоупотребляли галлицизмами, т. е. точными переводами французских выражений на русский язык. Уже в первой главе «Евгения Онегина», использовав один из них, Пушкин сам и подписал: «непростительный галлицисм!» Галлицизмы заметил и В. И. Даль: «Сам Пушкин говорит в прозе иногда так: „обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать — он помнил расстояние, существующее между ним и бедной крестьянкой" <...> Все это не по-русски...» Сказано было в 1842 г., сегодня подобная фраза не кажется нам перелицованной с французского.
Не сразу и не в полном объеме получил наш язык это неожиданное для него богатство. И всегда напряженно сопротивлялся чужому языку, что только шло на пользу ему, ибо позволяло отбирать самое лучшее. Я предлагаю взглянуть на некоторые «схватки» тех времен и на тот результат, который в конечном счете оказался не столь уж плохим.
Первые попытки привить французские выражения в петербургском обществе сделал еще В. К. Тредиа-ковский. Ему не везло. Краснейшее сочинение придумал он для belles lettres. Не пошло, предпочли французское слово беллетристика, а впоследствии стали передавать его словосочетанием художественное произведение. Не красота, а художественность, не сочинение, а произведение — такова окончательная точка зрения, которая сложилась в России в отношении к этому виду творчества. Серьезная работа, важный труд, а не развлекательность сочинения. Так и слово сочинитель в XIX в. под воздействием иноземных образцов заменилось словом писатель, потому что труд писателя стал социально важным. На французской канве появился русский узор.
Потом дело пошло удачнее, может быть, оттого, что заимствованные понятия и определения стали подаваться в привычных формах родного языка. Слово touchant означает 'трогающий', но все-таки мы получили иную форму определения — трогательный. Не причастие, как во французском языке, а прилагательное, и притом возвышенного стиля, как и подобает свежему словесному образу, только еще входящему в литературный этикет. Но мало было перевести подобным образом французское слово и тем самым дать образец для переводов похожих на него слов. Только в популярном художественном произведении, которое читают если не все, то хотя бы многие, может получить он жизнь. Те «милые черты трогательной чувствительности», которые воспел H. М. Карамзин в своих переводах с французского (и особенно произведений Mme Жанлис для детей), и стали авторитетной меркой всеобщей притягательности этого слова. Русским французское понятие становилось только в образцовом тексте.
Такими же «снимками» с французских понятий стали возвышенные слова, к которым сегодня привыкли все: изящный как отзвук французского слова ?l?gant (потом и элегантный), блистательный как тень французского слова brilliant (потом и блестящий), обожать как жалкое подобие французского слова idol?trer и т. д.
Но уже низверглись на русскую речь водопады выражений, прежде невиданных, странных, слишком экспрессивных и, на русский вкус, слишком откровенных: Боже мой!; Мой ангел!; Черт возьми!; О небо!; Пустяки!; Безделица!; Галиматья!; Шутишь!; Славно!; Отцепись!; Бесподобно!; влачит жалкое существование; питает надежду; нужно набраться терпения; он далек от этого; он накинулся на...: в нем найдешь то, что...; пахнет стариной; он начитан; выкинь вздор из головы; Шутки прочь!; он играет роль; я отвязался от него... Эти выражения вызывают недоумение или раздражение. Ведь именно так говорят бездельники-щеголи, люди пустые, несерьезные. Над такими выражениями издеваются сатирические журналы Петербурга и защитники старинной речи.
После Пушкина уже мало кто стеснялся использовать галлицизмы в обиходной речи, и особенно на письме. Из петербургских романов и повестей начиная с 40-х годов XIX в. подобные выражения потекли широким потоком. И на этот раз защитником «чистой русской речи» стал журнал «Москвитянин». Вот несколько выражений «с французского», которые не понравились тогда строгому критику из этого журнала (судите сами, годятся они нам сегодня или нет): сделаем (принесем) извинение; сделал блестящую карьеру (партию); дал себе труд; это обходится много дешевле; он совершенно потерял голову; наберемся терпения и мы; сострадательны к ближним как никто; носит характер неопределенности; он интриговал (критик предлагал заменить русским словом: он завлекал); это имело роковое значение... Осуждению подверглись и целые обороты, готовые формулы-фразы вроде: Это было первый раз, что...; Он никогда не был так здоров; Ты немедленно оставишь этот дом; Поговорим ли мы, наконец, серьезно? Даже совершенно невинные в наше время обороты вроде Он превосходил в искусстве самого себя, введенные еще H. М. Карамзиным, вызывали сомнения в их гармоничности, не говоря уже о таких «корявостях», как Если у нас чего и нет, это единственно по той причине, что... Затем в постоянном употреблении за полтора столетия фраза «обкаталась» и приняла русскую форму: Если у нас чего и нет, то это по причине...
Последовательное, но неуклонное накопление подобных оборотов русской речью продолжалось и впоследствии, и всегда на первых порах обороты эти не одобрялись. Филолог Я. К. Грот грустно заметил в 1871 г.: «Но свобода заимствований должна иметь свои разумные пределы, особенно должна она ограничиваться уважением к духу родного языка... В последние десятилетия, начиная с 40-х годов, — по мере того, как русское общество научилось придавать вещам более цены, чем именам, — у нас стали слишком пренебрегать чистотою языка и слишком мало стесняться в употреблении иностранных слов и оборотов. Таким образом в печати появилось множество выражений, искусственно привитых к русскому языку, например, рассчитывать на кого или на что, делать кого несчастным, иметь жестокость, предшествовать кому, предпослать что чему, пройти молчанием, разделять чьи-либо мысли или чувства, прежде нежели сказать, слишком умен, чтобы не понять, иметь что возразить, иметь что-нибудь против. В ближайшее к нам время к этим оборотам присоединилось еще много других, например, считаться с чем (tenir compte de quelquecho-se), человек такого закала {un homme de cette trempe), раз он взялся — непременно сделает (une fols qu'il s'en est charge) и проч.». Но на жалобы академика Грота не обратили внимания... Более того, первый том академического словаря, который вышел под его редакцией в 1895 г., содержит множество подобных выражений, тщательно выписанных из журнальных статей и классических романов.
Что же случилось в конце концов со всеми подобными выражениями? Они бесследно исчезли? Да нет, остались, хотя и упростились в обиходе. Правда, мы говорим не пройти, а обойти молчанием, не прежде нежели, а прежде чем (сказать) и т.д. И только-то! Никаких потрясений основ русского языка не произошло. Напротив, новые словосочетания постарались к ним приспособиться, притереться — и стали русскими: принять решение; принять участие; принять меры; быть в числе (их); со временем; от всего сердца и т.п.
