Читаем без скачивания Болтливая служанка - Фред Кассак

На нем были туфли из оливковой замши, брюки из бежевого вельвета, оливковая рубашка с распахнутым воротом и шейный платок из бежевого шелка.

— Итак, мадемуазель Пажине, вы читаете мои книги?

— Ах! — воскликнула Франсуаза, — ваше житие святого Адольфа! А святого Александра! Я читаю обычно на сон грядущий. Так вот, над вашими книгами я бодрствовала до двух часов ночи: начав очередную, я уже не могла от нее оторваться, не дочитав до конца…

— Это высшая похвала, — важно молвил Сиберг, — какую только может услышать автор.

Он вытянул свои длинные ноги, чтобы комфортнее насладиться продолжением беседы. Носки у него были оливковые.

— Ах, — продолжала Франсуаза, — это половодье цитат! Эта скрупулезность в деталях! И это чувство интриги! Взять хотя бы главу, где Александр намеревается отлучить от церкви Ария во время заседания синода, или же ту, где он пытается созвать Никейский собор! С замиранием сердца гадаешь, удастся ему это или нет! А когда ему это удается — сумеет ли он разгромить арианство. До последнего момента напряжение не спадает, а потом вдруг бац — и неожиданная развязка! Просто чудо!..

По пути Франсуаза приобрела два произведения Сиберга в специализированной книжной лавке на бульваре Даниэль-Ропса и пробежала по диагонали несколько глав. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться, что уровень написанного значительно уступает любому телевизионному сериалу. Но в данных обстоятельствах Франсуаза сочла целесообразным сначала окурить этого жизнеописателя святых фимиамом лести.

Каковой принимался благожелательно, с запрокинутой назад головой, с полузакрытыми глазами, с поглаживанием длинным пальцем одной стороны длинного носа.

— Ах, — щебетала Франсуаза, — а ваш стиль! Такой строгий, без излишеств, так привольно текущая речь…

— Видите ли, милое дитя, — возвестил Сиберг, — подобное впечатление легкости достигается тяжким трудом…

— Вот-вот, — жадно подхватила Франсуаза, — расскажите о вашем писательском труде.

Он пустился в объяснения, не заставляя себя упрашивать: каждый параграф он записывает красной шариковой ручкой и по мере готовности перепечатывает на машинке к: зеленой красящей лентой. Когда он пишет, ему необходимо сосать мятные пастилки — ими он запасается всякий раз перед тем, как засесть за новую книгу, и перед началом рабочего дня заполняет фаянсовую плошечку, которая стоит на его письменном столе — достаточно протянуть руку. Если его гостья желает, он готов ей ее показать.

— Боюсь злоупотребить, — сказала Франсуаза. — Время знаменитого писателя ценится, должно быть, на вес золота.

— О, если б я был знаменит… — скромно отозвался Сиберг. И завел пространное повествование о муках творчества и о проблемах писательства.

— Таким образом, я отказываюсь от всяких красот стиля, — заключил он. — От всего, что может отдавать «литературщиной», понимаете? Я терпеть не могу затейливых фраз и, если таковая по недоразумению вдруг выходит из-под моего пера, вычеркиваю ее тотчас же и без-жа-лост-но. И используемый мною лексикон не превышает двух тысяч слов: надо, чтобы тебя понимали все.

Франсуаза горячо и искренне заверила писателя, что стиль его действительно не портят никакие красоты, что она не обнаружила в его сочинениях ни одной мало-мальски затейливой фразы и что используемый им лексикон — из числа самых скудных в современной литературе.

Польщенный, Сиберг принялся подробно рассказывать о том, как писатель сидит один на один с чистым листом бумаги. Франсуаза с облегчением констатировала, что он и впрямь зануда из зануд и скоро ее терпение истощится достаточно для того, чтобы она вытащила припасенную бомбу. Пока он переводил дух, она спросила:

— А что вы готовите для нас сейчас, мэтр?

— Я заканчиваю житие святого Афанасия.

— Святого Афанасия! Как интересно!

— Вы знаете Афанасия?

— Не очень близко, — ответила Франсуаза и поспешно добавила: — Но только ничего не рассказывайте! Мне интереснее будет читать.

— Подобная любезность заслуживает вознаграждения, — заявил Сиберг.

Он вывинтился из своего кресла, оставив Франсуазу недоумевать в своем. Дабы придать себе храбрости, она принялась вспоминать, каким образом впервые взялся за нее так называемый Юбло, приступая к делу. Как бы ни был ненавистен ей этот Гнус, ему не откажешь во владении эффектной методикой, каковую следует перенять и применить в данном случае, с учетом особенностей характера пациента.

А вот и пациент — вернулся с тремя образчиками своих творений и позолоченной шариковой ручкой:

— Вы пришли за одной дарственной надписью, а получите от меня целых три.

— Мне, право, неловко, — сказала Франсуаза.

— Вдобавок я надпишу их той самой ручкой, которой пишу обычно первые строки.

— О! — только и произнесла Франсуаза, как бы давая понять, что переполняющая ее признательность до того безмерна, что не может быть выражена средствами двухтысячесловного лексикона.

Он попросил ее повторить по буквам свою фамилию, снова уселся в кресло и принялся надписывать книги — с таким видом, будто намазывал маслом бутерброды.

— Вот! — сказал он, протягивая Франсуазе жития святой Агнессы, святого Анатолия и святого Ансельма.

Она взяла наугад «Житие святой Агнессы», испещренное на форзаце длинными красными строчками:

«Мадемуазель Анн-Мари Пажине, верной и очаровательной читательнице из Шартра, это образцовое житие юной девы из Салерно, в надежде на то, что оно заинтересует ее так же, как и предыдущие мои сочинения, и что ее молодость сумеет почерпнуть в нем добрую надежду, мужество, доверие и веру. В память об ее посещении скромного труженика Пера, с сердечной признательностью — Автор».

Треть страницы занимала подпись с заглавносимволическим большим «С».

— Очень любезно с вашей стороны, мэтр, я поистине счастлива, что смогла наконец увидеть вас воочию, после того как долго пыталась составить о вас представление по вашим книгам. Ведь не секрет, что когда обнаруживаешь за художником человека, тебя частенько постигает разочарование! Я слышала, что сладкоречивый Расин был отъявленным негодяем, а Виктор Гюго совсем незадолго до своих всенародных похорон играл со своими служаночками в шаловливого дедушку…

Неуверенно покосившись круглым глазом, труженик Пера запрокинул голову и, поглаживая ноздри, изрек:

— Дитя мое, надобно понимать, что о художнике не всегда следует судить в соответствии с теми же моральными критериями, что и…

— Согласитесь, мэтр, вот так вдруг узнать, что кроткий Верлен запойно пил и развратничал с Рембо, а эстет Оскар Уайльд приставал к молоденьким докерам в Лондонском порту, — нешуточная встряска для чистой девушки, воспитанной под сенью одной из главных святынь христианства[11]!

— Разумеется… — проблеял мэтр, чувствуя себя все неуютнее.

— Это все равно как если бы она узнала, что вы, к примеру — в промежутке между двумя житиями — развелись, чтобы с большим удобством принимать у себя несовершеннолетних котиков.

Жан Сиберг потек. Впечатляющее зрелище: точно так же выглядел бы упырь, зажатый между распятием и долькой чеснока. Длинное тело скрючилось в кресле, длинный нос удлинился еще больше, длинная шея втянулась в грудную клетку, а челюсть, отвалившись, уперлась в ключицы. И из этой бесформенной груды раздалось кваканье, исполненное слабосильного возмущения и сильнейшей паники:

— Ка-ак?.. Ка-ак?.. Ка-ак?..

Франсуаза созерцала творение рук своих, обуреваемая смешанным чувством безмерного отвращения к своему дурному поступку и живейшего облегчения от того, что попала в яблочко.

На какой-то миг отвращение возобладало над облегчением, и она едва не бросила свою затею. Но полураспавшийся остов ее жертвы напомнил ей о питекантропе и о завтрашней встрече с Гнусом. Если она не принесет ему денег… Перед нею возникло апокалипсическое видение: ее Жорж, ошеломленный коварным анонимным письмом, предпринимает поиски и обнаруживает в розовом стенном шкафу скелет балетомана.

Нет, надо идти до конца: взялся за гуж — не говори, что не дюж, а доход не бывает без хлопот.

Она залилась краской, но выдержала дикий взгляд скорчившегося и с небрежным видом принялась листать «Житие святого Ансельма».

— Разумеется, те времена, когда развод подвергался суровому осуждению, а растлителей маленьких мальчиков вздергивали на дыбу, слава Богу, миновали. У нашего общества в целом взгляды широкие. Я повторяю: «в целом», поскольку, к сожалению, похоже, что в глазах отдельных лиц — в частности, отдельных престарелых, отличающихся религиозной нетерпимостью и стойкими предрассудками, — былые табу по-прежнему нерушимы. И если такая вот консервативная личность оказывается родной матерью разведенного и растлителя, если она считает своего сына примерным семьянином и наделяет его нравами столь же непорочными, сколь и у его жизнеописуемых, то внезапное прозрение может нанести такой удар…