Читаем без скачивания Болтливая служанка - Фред Кассак

— Напрасно вы так подумали: я не соглашусь.

На том конце провода раздался тяжкий вздох ужасного Юбло (или того, кто себя так называл):

— Какая все-таки жалость, что никогда ни о чем не удается договориться мирно. Всегда приходится угрожать. Телефон вашего жениха — 224–20–40, верно? То есть по-старому «Багатель 20–40»? Багатель! Забавно! Надеюсь, созвучие со словом «постель» позабавит и его, когда он узнает…

— Замолчите! Да замолчите же! — вскричала Франсуаза, колотя кулаками по воде в ванне и доведя ее этим до крайности. Взмахом руки она опрокинула туда весь флакон солей. Ванна до того обирюзовела, что почувствовала себя смешной.

— Итак, — вновь подал голос Мерзавец, — вас устроит завтра, три часа пополудни? Что вы скажете, ну, допустим, о Музее Армии для разнообразия? Рыцарский зал — знаете?

— Да-да, я буду, — пробормотала Франсуаза, готовая на все, даже на посещение Музея Армии, лишь бы умолк этот голос.

— Да, чуть не забыл: поскольку вас пришлось уговаривать, сумма удваивается.

— Удваивается?!

— Ну да, Бог мой, ведь я на вас потратился! Составление досье, телефонные разговоры, транспортные расходы, да и в музеи вход у меня не бесплатный! Ну, поднатужьтесь! Последний раз! Даю слово!

Он повесил трубку. Франсуаза устроила себе грандиозный истерический припадок: со слезами, топаньем ногами и расцарапыванием ногтями тыльной стороны ладоней. Ванна, до тошноты нахлебавшись тычков, хлопков, пинков и бирюзовых солей, прокляла породившие ее краны и, не дожидаясь продолжения, юркнула в слив.

Итак, кошмар возобновился. На сей раз без суконщиков и кормилиц, зато с доспехами: боевыми, турнирными и парадными, кирасами и латами, шишаками и забралами, нашейниками и налобниками, набедренниками и наколенниками…

— Доспехи, мадемуазель, с незапамятных времен использовались как на Западе, так и на Востоке. Однако настоящая стальная броня, делающая воина почти неуязвимым, появляется только к тринадцатому столетию…

Меж двух пар доспехов, словно таракан меж двух хлебных корок, возник Гнус. Голова у него была больше, лапы — короче, выговор — картавее и вид — подлее, чем когда бы то ни было.

— …Прежде чем исчезнуть в семнадцатом веке, доспехи претерпели замечательные усовершенствования, в чем вы и сами можете убедиться, взглянув хотя бы вот на эти латы: металлические пластинки в них сочленены по типу рачьего хвоста. То, на что вы смотрите, — это салад, род каски, какую рыцари носили с пятнадцатого по семнадцатое столетие. Деньги при вас?

Взяв конверт, он сунул его в карман.

— Кроме здешней, лучшие коллекции доспехов представлены в мадридской «Реал Армериа», в нью-йоркском «Метрополитен-музее», в лондонском Тауэре и в Кремле. Если вас интересует этот вопрос, вы можете с большой пользой для себя обратиться к описаниям коллекций оружия Парижа и Мадрида, которые опубликованы с 1892-го по 1896 годы Морисом Мендроном в «Газетт де Воз-Ар» и которые все так же…

Она повернулась кругом, вернулась к себе, отменила через Коринну все назначенные на вторую половину дня консультации, самолично отменила вечернее свидание с Жоржем и улеглась, приняв успокоительное.

Семь дней тошнотворный голос бубнил у нее в голове. Семь ночей ей снилось, будто Гнус приближается к ней в доспехах и своими крохотными наладонниками притискивает ее к своему здоровенному саладу. Однажды вечером, изнуренная дневным бубнежом и ночными доспехами, она забылась в объятиях Жоржа как раз тогда, когда он с пылом, не исключавшим методичность, старался убедить ее в глубине своих чувств. Очнувшись в самый проникновенный миг, она спутала Жоржа с видением из кошмара и с ужасом оттолкнула его, тем самым на время лишив организатора-советника мужской силы.

Ему это не понравилось. Состоялся обмен словами, обогнавшими мысли. Не то чтобы они зашли слишком далеко. Но ранили. Этим нарушилась гармония помолвки. Неурядицы в личной жизни не могли не сказаться и на профессиональной жизни Франсуазы, которая была тем менее расположена вникать в чужие неурядицы, что обмирала при каждом телефонном звонке.

Так она растеряла множество фригидных супруг и несколько супруг-нимфоманок, равно как неудовлетворенных супругов, которые составляли самый прочный костяк ее клиентуры. Доходы ее упали. Коринна в знак траура изгрызла себе ногти. Франсуаза, которую навалившиеся бедствия сделали несправедливой, упрекнула ее в том, что она одним своим видом отпугивает клиентов, что вызвало у этой хоть и сапфической, но вполне компетентной секретарши приступ экзематозного фурункулеза, который она удалилась скрывать в самую глубь своего одинокого ложа. Это отнюдь не улучшило состояния дел брачного консультанта.

Между тем истекло уже больше месяца, как Гнус не давал о себе знать. После первого раза он напомнил о себе всего две недели спустя. Франсуазе почти удалось уверить себя в том, что произошло чудо: то ли на Чудовище снизошла Господня благодать, то ли оно издохло от третичного сифилиса.

Утром тридцать восьмого дня, когда Франсуаза, выйдя из ванной, одевалась в своей спальне под звуки пылесоса, которым приходящая служанка, как всегда по четвергам, делала уборку в приемной, зазвонил телефон. Она безбоязненно сняла трубку: мало-помалу мужская сила Жоржа, к счастью, восстановилась, их отношения вошли в нормальное русло, и он возобновил свой обычай звонить ей почти каждое утро. Так что она ответила машинально:

— Алло! Это ты, дорогой?

— Если вам угодно сделать наше общение более интимным, я возражать не стану.

— О! Вы! — Франсуаза выронила из рук чулок.

— Я вас не очень побеспокоил? Вы не в ванной?

— Что вам нужно? Мне некогда!

— Я хотел объяснить все по порядку, но раз вы настаиваете… Короче, вот: я снова оказался в несколько затруднительном финансовом положении…

— Представьте себе, я тоже!

— Вы, дорогая? Уж не хотите ли вы сказать, что супруги перестали нуждаться в советах?

— Во всяком случае, в моих. Клиентов поубавилось, а с ними — и доходов. Вам понятно?

— Не беспокойтесь, ведь начало экономического подъема — вопрос дней. А может, и часов. Тут можно не сомневаться, поскольку это утверждает сам министр финансов. Итак, скажем, послезавтра, в пятнадцать часов.

— Но я же говорю: сейчас я не могу!

— Если у вас проблемы, наведайтесь в банк.

— Я уже брала кредит в банке! На что я, по-вашему, открыла свой кабинет? Мне и без того предстоит немало платежей!

— Обратитесь к своему жениху!

— Чтобы он потребовал у меня объяснений? Благодарю покорно!

— Это я так, пытаюсь вам помочь. Как бы там ни было, мы договорились: послезавтра в пятнадцать часов в Музее Человека…

— Какой же вы мерзавец! Тянуть из женщины…

— Раз уж так случилось — впервые в жизни, — что денежки плывут от женщины, а не наоборот, то грех было бы этим не воспользоваться. Ведь это так естественно для человека…

— Это подло. Шантаж — гнуснейшая подлость…

— Ну-ну, к чему нервничать?

— А если я подам жалобу?

— Это идея. Но у вас нет улик. И даже если бы они у вас были, даже если бы меня арестовали, я вынужден был бы кое-что сообщить, чтобы оправдаться, и ваш жених тотчас узнал бы то, что вы так стремитесь от него скрыть…

— Итак, вы присосались ко мне на всю жизнь?

— Да нет же! Это последний раз. Еще одно маленькое усилие. Итак, послезавтра в пятнадцать в Музее Человека, перед скелетом питекантропа.

— Но где же, по-вашему, я найду..?

— Спросите у смотрителя, он вам покажет.

— Да не питекантропа! Деньги! Где я их найду?

— Уверен, что вы выкрутитесь, женщины всегда как-то выкручиваются. Да, кстати! Я вынужден наложить на вас штраф в размере двадцати процентов сверх предыдущей суммы за оскорбления и угрозы. И это еще по-Божески, если учесть, как вы себя держали. До послезавтра, мадемуазель.

Мерзкий так называемый Юбло дал отбой. Франсуаза так и застыла с трубкой в руке и с могильным холодом в душе. Да, он присосался к ней на всю жизнь. Всю свою жизнь ей придется слышать этот саркастический грассирующий голос. Она почувствовала, как ее захлестывает жажда убийства. О! Вонзить бы кинжал в сердце этого Юбло! О! Задушить бы его матрасом! О! Удавить бы его рояльной струной! О! Отравить бы его хлоратом поташа и наблюдать, как он от метемоглобинемии переходит к метемоглобинурии, а потом впадает в гемоглобинурию!..

Нет, она вполне могла бы его завести (он из тех мужчин, что легко заводятся, — достаточно взглянуть на его ноздри). Притвориться, что хочет ему отдаться. А когда он окажется подле нее — голый, искусно изможденный, расслабленный и уязвимый, как вытащенный из раковины рак-отшельник, — проще простого будет звездануть ему в висок чем-нибудь сокрушающим, — И хрясь! И хрясь! И хрясь!..