Недолго думая, я отправился на студию «Мосфильм», куда меня немедленно приняли в качестве ассистента оператора. Мои поручения не требовали большой сноровки. Мне полагалось таскать за оператором камеру и штатив и выполнять другие мелкие поручения. Я почти свыкся с этой не требующей большого таланта работой и окладом в 60 рублей, как вдруг вмешались мои родители.
«Работа без постоянного графика? — с недоверием поинтересовалась у меня мама. — Дома ты появляешься когда вздумается? И это в 17 лет? Нет, мне эта работа не по душе».
«Увлекся кино, — поддержал ее отец, — связался там с уродами, пьяницами, телками и всякими искушениями».
Быть может, заслуженному функционеру выбор его сына на самом деле показался против шерсти. Хотя иногда я задумываюсь, что отец уже тогда был в курсе о моем запланированном будущем и занятие кинематографией совершенно не укладывалось в эту концепцию. Возможно, его, бывалого офицера с Лубянки, частично посвятили в то, что со мной задумали или просто посоветовались с ним, намекнув ему о моем будущем. Во всяком случае, через неделю после того, как на студии получили письмо моих родителей, я вылетел с «Мосфильма», который со мной раз и навсегда расстался. Таким образом, мои мечты о карьере кинооператора развеялись навечно.
В штабе оперативного спецотряда мне опять передали пожелание Иван Ивановича поговорить со мной в гостинице «Советская» в (нанятом КГБ) номере на третьем этаже. В большинстве московских гостиниц были такие «конспиративные номера», предназначавшиеся для встреч служащих Комитета с агентами или агентами доверия, для вербовки новых неофициальных сотрудников и других тайных целей.
В помещении, оборудованном как обычный гостиничный номер (где явно была встроена прослушка), меня приветствовал мой ведущий офицер КГБ.
«Присаживайся, Олег. Закуривай, если желаешь».
Иван Иванович, как обычно, был одет в незатейливую одежду отечественного производства. Как я смог убедиться на следующих встречах, он не курил и не пил крепких спиртных напитков.
«Итак, мой друг, из затеи с кинооператором ничего не получилось?»
Таким образом он сразу показывал, что был обо всем в курсе.
«Не принимай это слишком трагично. Кинематография никуда не годится, это не соответствующий вид деятельности для настоящего мужчины. МЫ (это он произнес внушительно) давно тобой интересуемся. Ты самбист, спортивный защитник и отличный фотограф. В оперативном отделе о тебе прекрасного мнения. Нет, Олег. Тебя ждет другое будущее, не в кино…»
Услышав эти слова, честно говоря, я подумал, что меня отправят в школу для разведчиков. Но, к моему удивлению, он продолжал:
«Мой друг, становись выпускником высшей школы ГРА».
«Чего?», — спросил я в недоумении.
«В Институт гражданской авиации», — сказал он, акцентируя каждое свое слово.
Я кивнул безучастно.
«Не торопись с решением, — добродушно улыбаясь, продолжил Иван Иванович, — в Институт кинематографии ты все равно не поступишь. Думаю, тебе это понятно…»
Я опять кивнул, тем временем понимая, что моя учеба в Институте кинематографии как-то не входит в ИХ планы и что все мои попытки поступить туда будут бесполезны.
«Понял меня, — сказал он удовлетворенно. — Зачем тебе убивать время, делая вид, что ты где-то работаешь? Нет, дружище, так не пойдет. В Институт гражданской авиации можно поступить без двухлетней обязательной практики. Тебе всего лишь необходимо пройти медицинскую комиссию и сдать вступительные экзамены. Ты поступишь на факультет по специальности “радиоаппаратура для авиации”. Когда ты закончишь учебу, мы предложим тебе (вновь многозначительно подчеркнул он) интересную перспективу».
… Покажите мне в Москве 17-летнего парня, в то время решившегося воспротивиться органам. Если они того желают, надо это делать. У них все на обозрении. Но почему меня посылают непременно в техническую службу радиосвязи? По физике у меня в школе была только тройка… Может, после учебы определят в радисты или шифровальщики? В моем представлении рождались размытые картинки, как в шпионских фильмах, которые я видел: мужчина в наушниках, попискивающая морзянка в полутемном подвале…
«Согласен, — ответил я. — Куда мне подавать вступительные документы?»
Он продиктовал мне адрес приемной комиссии, добавив, что медицинскую комиссию необходимо проходить на секретном военном объекте рядом со стадионом «Динамо».
«Там проверяют всех пилотов, — пояснил он. — Там же пройдешь экзамен на профпригодность».
К моему большому удивлению, медицинская комиссия оказалась самым сложным вопросом из того, что мне предстояло. Целых пять дней меня гоняли по врачам. Постукивали, просвечивали, мучили на каких-то симуляторах, запирали в камерах и крутили на центрифугах, будто мне предстояло попасть в космонавты, а не в гражданскую авиацию. Наконец я держал в руках долгожданное заключение: «Готов к полетам без ограничений».
Институт, куда я подавал документы, был в Киеве. Но вступительная комиссия в то время находилась в Москве в Центральном аэропорту, куда мне было недалеко добираться — всего каких-то пять троллейбусных остановок от дома. На экзаменах я получил две пятерки и одну тройку — по математике. Общая оценка оказалась вполне достойной, и я уже чувствовал себя новоиспеченным студентом. Но когда на черной доске вывесили список принятых студентов, моего имени среди них не оказалось. Я вновь, и вновь пробегал глазами по списку, думая, что произошло недоразумение и мое имя забыли случайно. В списке значились имена кандидатов со средней оценкой гораздо ниже моей. Но моей фамилии нигде не было.
Медленным шагом прогуливаясь в сторону дома по Ленинградскому проспекту, я думал, что бы это значило. Честно говоря, я не особенно расстроился. Меня никогда не тянуло в небо, тем более работать с радиоприемниками. Поэтому неудача особенно меня не расстраивала, хотя было все же досадно и в то же время непонятно.
Уже какое-то время я казался себе чем-то вроде мяча, которым играют чужие властные руки. С этим пора было свыкаться.
Дома я демонстративно бросил в сторону учебник по математике:
«Все равно я поступлю в Институт кинематографии. Инженер из меня никогда не получится…»
Но мой отец не возмутился моему эмоциональному выпаду.
На следующий день опять появился Иван Иванович. С потупленной головой я пытался объяснить ему, что из его плана ничего не вышло. Получил подножку на математике, о чем сожалею. Но он не выглядел от этого нисколько расстроенным.
«Не вешай голову, юный друг. Это не повод расстраиваться. Конечно, летать — это здорово и заманчиво. Но для тебя еще не все потеряно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
