Затолкала Юру и выбежавшего на крыльцо Сашу обратно. Под веселое сестричье разноголосие.
Женек, последний в этой процессии, закрыл дверь, повозившись с высокой для него ручкой засова, прошел по дорожке, поправив съехавшую от стараний лямку рюкзака, поднялся на ступеньку крыльца. И обернулся. На серой бетонной дорожке – следы. Они дошли. Они дома. Вместе.
И с кухни – через сени и по ступенькам крыльца – долетел дружный смех и тихий, но нарастающий, далекий, но понятный свист.
Наверное, будет чай. А значит, будет тепло и счастье.
Комната страха
Человек-пальто жил в чулане. Чулан запирался на крючок – тяжелый и тугой. Но если есть дверь, и дверь эта неизменно заперта, то рано или поздно… Дети выбрали «рано».
Спустя два дня именно эта крохотная комнатка оказалась самой интересной.
Бабушкин дом, деревянный и не то чтобы большой, умещался в один этаж и пять комнат. Сразу за крыльцом, огороженным перилами и укрытым навесом, тянулась продолговатым прямоугольником комната, которую называли сени.
Как и все незнакомые слова, это «прозвище» звучало для Женька странно, и, как лучшие из незнакомых слов, оно звучало еще и забавно. Сени. Будто что-то среднее между санями и сеном. Тем прикольнее и страннее было то, что ни первое, ни второе в сенях не хранилось. А были там оранжевый пол с ковриком для обуви, сосисочные стены из бревен, диван и вешалка. Еще хлам в одном углу. На каждом бревне, посередке друг над другом, белели палочки, галочки и крестики. Они всегда казались загадочными письменами. И неожиданно было и даже немного обидно в один из последних приездов признать в них римские цифры. Между бревнами выпирало что-то волосатое и сухое. Женя понимал, что оно для сохранения тепла, но названия, опять-таки, не знал. И что-то ему подсказывало, что слово это будет не менее веселым.
Через толстую, обитую тканью дверь в левой сосисочной стене и через ее высокий, широкий порог коротенькие ноги, а затем и все остальное Женькино, попадало в кухню. Состояла она из трех частей: кухня, где едят, кухня, где готовят, моют и моются, и, конечно, печка. Большая, белая и теплая печь. У окна – стол и стулья, у стены рядом – диван, над диваном – часы и картина. «Запорожцы пишут письмо». Это название Женек уже знал. Оно также казалось забавным, а картину он любил. Очень уж интересная и заразительная смехом. Часы нравились тоже. С прикольными висючками – гирьками на цепочках, строгим и до занудства точным маятником и кукушкой – затворницей.
Еще мелким Женя как-то спросил бабушку:
– Может, птичка умерла? – и, кажется, даже слезы были.
– Нет, конечно. Нет. Часики-то идут. Она просто стесняется. Вот вы уезжаете, а она потом про вас целый день расспрашивает. Живая, не боись, – бабуля хихикнула. И вручила пряник. Или пирожок, точно Женечка не запомнил.
На границе с широким залом часовым ходила туда-сюда его любимая дверь. А любил он в ней, во-первых, все тот же лазурный с белым цвет, что и у ворот, забора и самого дома, а во-вторых, квадратное окошко в верхней половине. Через его старинное тусклое стекло все выглядело как во сне: размыто, невесомо и загадочно. И если смотришь в него слишком долго, то, отходя, невольно потираешь глаза. С другой стороны, в это окошко крайне весело было корчить рожи. Правда, Женьку приходилось тянуться на носочках.
Обширное пространство за границей ужасно не справедливо делили между собой зал и три спаленки. И если первый, умещая в себе диван, два кресла, шкаф-бюро, стол, пухлый телевизор и ящик с Сашкиными игрушками, оставался просторным, то в отсеченных от него тоненькими перегородками спальнях было тесно только от самих кроватей. Прижимаясь к одной стене, они оставляли узенький проход – двое разойтись в нем могли только боком. В первой комнате спал Саша, во второй – Юра и Лиза, его папа и мама, в третьей, отгороженной от последней бельевым шкафом, – бабуля Мария.
То же касалось и света. Отхватив себе четыре окна на две стены, солнечный и обласканный ветрами зал отдал спальням одно окошко на троих. И были они, тесные и тусклые, хоть и скучные, но идеальные для игры в прятки.
А до пряток дети опустились очень быстро. В первый же день после приезда Женька и Катька без церемоний влезли в Сашкин ящик. Братишка, правда, был тут же – вроде как негласное разрешение для столь варварского налета. Удивительно, но, будучи единственным ребенком в семье, он и не думал скандалить – мол, эта машинка моя, и этот бегемотик, и это, и это, и пятое-десятое. Наоборот, чувствовалось, что ему хотелось поиграть вместе с ними, но им было интереснее играть друг с другом. Может, просто привычнее.
– Саша, здесь наша улица, понял! Ты не умеешь, как правильно ехать! Давай ты вот тут ездий, на своей улице! – деловито ворчали погодки, запуская в двустороннее движение его же машинки. Спортивные легковушки, грузовики, машины милиции и «скорой помощи», автобус, трактор и даже паровозик. Большинство – далеко не новые, но, на удивление, целые, без недостающих колес.
Сашок сидел рядом, и тачки его, действительно, гоняли молниеносно и беспорядочно, к его жуткому удовольствию. Он поглядывал, как притормаживал транспорт на соседней улице, и Женя, Катя топали по пешеходному переходу фигурками солдат, зверей и роботов. Он увлекался – и вот уже его гоночная тачка вылетала на этот переход. Авария, хаос, крики.
– Саша! Мы же сказали – это наша дорога! Зачем ломаешь?
– Я тоже хочу… По дороге, – просился Саша, улыбаясь по-простецки.
И чесал живот под майкой. У него была какая-то аллергия. Он неизменно расчесывал сыпь на коже, особенно когда потел, и временами, посвистывая, тяжело дышал, когда вдыхал пыль или набегался. У всего этого, конечно, имелось научное название, но Катя, Женя звали это просто «чесотка».
Когда же игрушки вернулись в ящик, когда были просмотрены полчаса дневных мультфильмов – с рябью и блеклыми цветами на экране, дети вспомнили про прятки. Во дворе и на улице по-прежнему лежала грязь, и кратко накрапывал дождик, поэтому из дому их не пустили. Хотя Оля с Ларисой и Таней сами сбежали погулять. В галошах и капюшонах.
Спустя пару часов все углы и закутки в ходе повторяющихся поисков оказались промаркированы. Под кроватью Саши – место №1. Угол за диваном – место №2. За креслами – №3. Под столом, за печкой – № 4 и 5. И так до двенадцати. И по-настоящему тайных,
