Я полагал, что она была плодородной и урожайной только в прошлые века, но оказалось, что осталась точно такой же.
Кто же еще может быть заподозрен в убийстве? Глеб недавно хотел уничтожить Нинель, но не пристукнуть, а в переносном смысле. Я устранил его преступление… и наказание, которое мне повелела устранить Наташа. Ну а сама она… Конечно, от любви к ней можно было бы скончаться! Но такое убийство Уголовным кодексом не предусмотрено, Одним словом, убийц среди нас вроде бы не было, А обвинение в убийстве было… «Неужели с нами поступят, как поступали в годы репрессий?» — подумал я. В те годы ни за что ни про что погибли почти все наши родственники по папиной и по маминой линии.
Когда вдали показалась дача, мы, будто сговорившись, все побежали. Во-первых, потому, что детективная история не может обойтись без беготни и погони, а во-вторых, потому, что нас обуревало мрачное любопытство: в каком несовершенном убийстве нас обвинят?
Один за другим мы, говоря уголовным языком, проникли, отворив калитку, на дачный участок, который Святослав Николаевич, ушедший на заслуженный, но не вечный покой, считал мемориальным, а может, историческим: там Глебом Бородаевым-старшим была сочинена повесть «Тайна старой дачи». Вновь я подметил, что дача-то была новой… Но «Тайна новой дачи» для детективной повести, повторюсь, не подходит. Глеб Бородаев-старший назвал повесть именно так, как положено называть детективные произведения.
За нашими спинами кто-то зловеще и, мне показалось, нарочно хлопнул калиткой… Я обернулся — и увидел трех человек. Это были люди лет двадцати шести или, в крайнем случае, двадцати семи. На головах у них, будто форменные, сидели кепки с еле заметными козырьками. Одеты они были в куртки, тоже очень похожие, с устрашающе поднятыми воротниками.
— Представители правоохранительных органов, — пояснил тот, который, по всему видно, был главным.
Его голос я тотчас узнал: это он звонил в школу по телефону. Прокурорским жестом «главный» указал на столь памятную нам дверь, обитую ржавым железом, ведущую в подвал и прочно запертую на засов. «Главный» прокурорским голосом произнес:
— Еще два дня назад он, говорят, кричал, звал на помощь. А теперь замолк. Значит, все…
— Несчастный! — сердобольно отозвался Покойник. — Там, в подземелье, одним скелетом теперь будет больше.
— Мы, — продолжал «главный», — пытались найти место преступления еще вчера сами… до вашего приезда. Хотели к нему подготовиться! К нам поступил сигнал об убийстве и о виновниках. Сказали: «Ищите на «старой даче»…» И повесили трубку. Да, назвали «старую дачу», которая всем вам, — тут он по-следовательски ухмыльнулся, — прекрасно знакома. Именно здесь, по нашим предположениям, вы злодейски расправились… Но она не такая уж старая! Это и сбило следствие с толку.
«Он не читал, что ли, повесть нашего знатного земляка Гл. Бородаева-старшего?» — про себя удивился я.
— Тем более, — продолжал «главный», — и номер дачи, заметьте, сорван. Да его нам и не сообщили… Следствие решило вызвать вас, то есть подозреваемых, и тайно следовать за вами от самой станции Антимоновка. Вот мы и здесь… Стало известно также, что жертва находится в подземелье… Что вы, получается, фактически уморили голодом человека.
— Говоря словами из романа «Евгений Онегин», «какое низкое коварство»! — ужаснулся Покойник. Он тоже, выходит, обращался иногда к классическим образцам.
Номер, и правда, был оторван от забора, который в детективе хотелось бы назвать покосившимся, но все планки которого, к сожалению, стояли словно солдаты в строю. Острая детективная наблюдательность помогла мне заметить это, когда мы еще не открыли калитку.
— Сорвали, — вторично констатировал «главный». — Сорвали, чтобы запутать, затянуть следствие…
— «Какое низкое коварство!» — повторил Покойник, беспокоясь, видно, что первый раз его не расслышали.
Тут, не вынимая рук из карманов, будто каждый держал там палец на курке пистолета, задвигались и заговорили двое в таких же кепках и куртках, что и «главный». Теперь он назвал их «сотрудниками Антимоновской прокуратуры». При слове «сотрудники» автоматически возникает мысль о карательных органах.
— Мы, если бы сами услышали, помогли б человеку… Мы бы его выручили, вызволили, вытащили, вытянули оттуда… — затянули они спевшимся правоохранительным дуэтом.
— Это было бы человечно! — поддакнул Покойник.
Однако по их грубым, каким-то неотесанным голосам не похоже было, что они привыкли выручать, вызволять, вытаскивать и вытягивать. Угробить они, мне показалось, могли бы.
Я понял, что он, прекративший звать на помощь — это Племянник Григорий.
— А почему его не выпустили… те, которые слышали вопли и крики, а потом вам позвонили? — спросил я.
— Это тоже предстоит выяснить, — растерянно, как мне показалось, ответил «главный». И поспешно замаскировал растерянность привычною фразой: — Вообще же вопросы будем задавать мы!
Отверстия щеколды были как бы наглухо запаяны тяжелым амбарным замком.
— Ваша работа? — спросил следователь. — Заживо погребли человека?
Покойник тут же устремил обвиняющий перст на Глеба. Ведь это ему было поручено с риском для собственной жизни спасти жизнь Григория… принять на себя его полууголовную месть.
И Глеб доложил, что выпустил Племянника Григория из подземелья.
Трое сотрудников смотрели на нас так, будто суд уже состоялся и вынесено шесть обвинительных приговоров.
«На каждого из них — двое наших!» — внезапно посетила меня странная мысль. Словно предстояла рукопашная. «А может, она действительно предстоит?» Но в этом случае, мне показалось, Покойник был бы на их стороне. Тем более, что мы не держали руки в карманах и пистолетов там не было. А Покойник, я давно приметил, поддерживал тех, которые с «пистолетами».
Природа же по-прежнему жила своей особой, но прекрасной жизнью: вдали грянул гром.
Глава VIII,
в которой вторая очень страшная история
становится еще пострашней первой
— За убийство полагается «вышка», — ободрил нас «главный». — А групповое убийство — это отягчающее вину обстоятельство.
Вышку я видел только на стадионе в Лужниках: с нее прыгали в воду пловцы.
— Во всем виноват он, — тоже прокурорским голосом произнес Покойник. И указал на Бородаева-младшего. — Ему было доверено выпустить Племянника Григория на вольную волю, но он испугался, струсил. Потому что раненый и голодный зверь опасней сытого и здорового. Как ему внушали некоторые… — «Некоторыми» Покойник обозвал меня. — И Бородаев-младший, позоря память Бородаева-старшего, проявил малодушие. Или попросту сдрейфил. Он предпочел превратить раненого и голодного… в мертвого. Однако живое существо есть живое существо… Как же ты мог?! — Покойник воздел вопрошающие руки к самому носу бедного Глеба. — Считай, что это наш второй привод по твоей вине на «старую дачу». Первое преступление было совершено тобой против Нинель Федоровны, а второе — против молодого, брызжущего жаждой жизни Племянника. Ты втянул нас…
Мне стало ясно, что я должен «вытянуть» Глеба, который в первой «Очень страшной истории» действительно нас «втянул».
— Он не виновен, — сказала или, точнее, произнесла Наташа.
Она была уверена в его невиновности! Мог ли я сомневаться?.. Тем более, что она обратилась ко мне:
— Первый раз ты доказал вину Глеба. А теперь обязан доказать его невиновность. Столь же блестяще и неопровержимо!
От слова «блестяще» я заблестел и засиял, словно старательно начищенный чайник. Это был приказ… Нет, это было доверие ее сердца. Может быть, даже любящего! А может быть, нет… О, как часто мы выдаем желаемое за действительное!
Вторая «Очень страшная история» становилась «пострашней первой»: там обвинял я, а тут обвиняли меня. И в чем?! В убийстве с отягчающими обстоятельствами. На душе у меня стало так тяжело, будто в ней-то и разместились отягчающие обстоятельства. Нас не заточали в подземелье, не грозили уморить голодом, мы не натыкались на скелет, как это было в первой «Очень страшной истории»… Но я понял: быть жертвой правонарушителей менее страшно, чем жертвой правозащитников. Если они «защищают права» с помощью их нарушений…
— Дело против нас возбуждено, — нервно сказал Покойник. — Но я не собираюсь из-за него (он вновь «пригвоздил» Глеба)… не собираюсь из-за него прыгать с «вышки» в могилу.
Он сказал, что не хочет в могилу, хотя место покойников именно там.
Нет, этот Покойник хотел жить!
Следователь прокуратуры станции Антимоновка Антимоновского района такой походкой, какой обычно идут за гробом, двинулся в направлении к двери, обитой ржавым железом и запертой на тяжелый замок… К двери, которая вела в подземелье. И мы все, словно траурная процессия, пошли за ним.
