Читаем без скачивания Проблема «бессознательного» - Филипп Бассин

Эта альтернатива отчетливо выступила в литературе по­следних лет, посвященной анализу кибернетического под­хода. Она создала даже своеобразную традицию заканчивать анализ проблем типа «мозг и машина» и «машина и мышление» рассмотрением вопроса «машина и сознание». Этой традиции отдали дань Cossa [187], Latil [191], сам ос­новоположник кибернетического направления Wiener [58] и многие другие.

Как же следует все-таки отнестить к этому характерному и настойчиво звучащему в современной нейрокибернетиче- ской литературе пониманию проблемы сознания? Этот во­прос важен для нас хотя бы потому, что эллиминируя по­нятие сознания, мы тем самым, очевидно, снимаем всю ис­ключительно сложную и бесконечно обсуждавшуюся про­блему взаимоотношений сознания и «бессознательного». Допустим ли и целесообразен ли такой решительный прием?

Если мы более внимательно рассмотрим приведенные выше высказывания Uttley и др., то подметим, что они яв­ляются выражением скорее позиции молчаливого ухода от трудного вопроса о том, каким образом проблема сознания может быть связана с уже относительно освоенной пробле­мой «машинного мышления», чем позиции подлинной убежденности в «эпифеноменальности» сознания. Об этом говорят некоторые работы последних лет, в которых анали­зируется проблема ответов машины, возникающих на ос­нове переработки автоматом сведений о процессах его соб­ственного реагирования на воздействия внешней среды. Благодаря встроенным в машину специальным подсисте­мам, на вход которых подается информация об особенно­стях внутренней работы машины и которые могут влиять, основываясь на анализе этой информации, на процессы, разыгрывающиеся на общем выходе всей конструкции, создается как бы своеобразная модель интроспекции и са­мосознания. Создавая эту «модель интроспекции», ее авто­ры явным образом пытаются включить в число моделируе­мых качеств то, что, по приводимому Cossa образному опре­делению Valincin, наиболее характерно для развитого бодрствующего сознания: способность «человека, мысленно сосредоточиваясь, воспринимать, что он воспринимает, по­знавать, что он познает, мыслить, что он мыслит и обдумы­вает мысль» [187, стр. 106].

Мы еще вернемся в дальнейшем к вопросу о том, в ка­кой степени эти попытки моделирования функции осозна­ния мозгом происходящих в нем процессов переработки информации позволяют исчерпывающим образом отразить подлинные функции человеческого сознания. Сейчас же мы хотели бы только подчеркнуть, что в этих исследованиях пусть еще робко, но все же уже звучит стремление подойти к проблеме сознания, признавая за последним какую-то действенную роль, т. е. проявляется понимание необходи­мости раскрыть сознание не как функционально бесплод­ный эпифеномен, не как «тень событий», а как фактор, спе­цифически и активно участвующий в детерминации поведе­ния и потому необходимым образом входящий в функцио­нальную структуру деятельности.

На заключительных страницах недавно опубликован­ной, во многом весьма интересной коллективной моногра­фии «Вычислительные машины и мысль» [125] Minsky следующим образом характеризует своеобразные теорети­ческие посылки всего этого зарождающегося направления: «Если некая система может дать ответ на вопрос по поводу результатов гипотетического эксперимента, не поставив этот эксперимент, то ответ должен быть получен от какой- то подсистемы, находящейся внутри данной системы. Вы­ход этой подсистемы (дающей правильный ответ), как и вход (задающий вопрос) должны быть закодированными описаниями соответствующих внешних событий или клас­сов событий. Будучи рассматриваема через эту пару коди­рующего и декодирующего каналов, внутренняя подсисте­ма выступает как „модель” внешней среды. Задачу, стоя­щую в подобных случаях перед системой, можно поэтому рассматривать как задачу построения соответствующей модели.

Если же прогнозируемый эксперимент предполагает ус­тановление определенных отношений между системой и средой, то во внутренней модели должно существовать какое-то представительство и самой системы. Если перед системой ставится вопрос, почему она реагировала так, а не иначе (или если система сама задаст себе этот вопрос), то ответ должен быть получен на основе использования внутренней модели. Данные интроспекции оказываются, следовательно, связанными с созданием тем, кто этой интроспекцией занимается, своего собственного образа» [125, стр. 449].

Обсуждение особенностей подобной внутренней модели, продолжает Minsky, приводит к забавному заключению, что мыслящие машины могут сопротивляться выводу о том, что они только машины. Аргументация его такова. «Когда мы создаем модель самих себя, то последняя имеет существен­но „дуалистический” характер: в ней есть часть, имеющая отношение к физическим и механическим компонентам ок­ружения — к поведению неодушевленных объектов, и есть часть, связанная с элементами социальными и психологическими. Мы разделяем обе эти сферы, потому что не имеем еще удовлетворительной механической теории умственной активности. Мы не можем устранить это разделение, даже если захотим, пока не найдем взамен соответствующую унитарную модель. Если же мы спросим подобную систему, какого рода существом она является, она не сможет нам ответить "непосредственно", она должна будет обратиться к своей внутренней модели. И она вынуждена будет поэто­му ответить, что ей кажется, будто она является чем-то двойственным, имеющим «дух» и «тело». Даже робот, если только мы его не вооружим удовлетворительной теорией механической природы разума, должен был бы придержи­ваться дуалистической точки зрения в этом вопросе» [125, стр. 449].

Оставляя на ответственности автора вторую полушут­ливо поданную часть этого рассуждения, нельзя не при­знать, что стремление перейти к использованию в деятель­ности автоматов моделей их собственной активности пред­ставляется шагом, важным одновременно в двух направле­ниях. Во-первых, в собственно кибернетическом, поскольку оно означает принципиально существенное расширение операциональных возможностей, опирающихся на принци­пы как алгоритмизации, так и эвристики. Во-вторых, в от­ношении возможностей анализа некоторых характерных форм психической деятельности, возникающей в тех случа­ях, когда предметом анализирующей мысли становится сама мысль.

Мы увидим далее, что при таком подходе оказывается возможным наметить в рамках самого же нейрокибернетического направления определенные пути для истолкования отношений, существующих между осознаваемыми и неосоз­наваемыми формами мозговой активности, понимаемыми как дифференцированные факторы поведения. Все это в целом делает понятным, почему обрисовывающиеся в на­стоящее время более новые тенденции в кибернетической трактовке проблемы сознания не могут не представлять для теории неосознаваемых форм высшей нервной деятель­ности значительный интерес[6].

Мы попытались дать на предыдущих страницах описание основных логических этапов развития представлений о «бессознательном» и некоторых особенностей подхода к этой проблеме, наметившихся в современной литературе. Все, о чем мы говорили, представляло собой, однако, изло­жение лишь наиболее общих тенденций и принципиальных вопросов, возникающих по поводу неосознаваемых форм высшей нервной деятельности по мере происходящего углу­бления научных знаний. Ниже мы рассмотрим эти момен­ты более подробно. Мы остановимся вначале на эволюции представлений о «бессознательном» в периоде, предшество­вавшем возникновению теории фрейдизма и современной психосоматики. Затем охарактеризуем то, что в работах психоаналитической школы и психосоматического направ­ления является для нас по методологическим и фактиче­ским основаниям неприемлемым и что, напротив, выступа­ет в этих течениях как оправданное (с этой целью мы ис­пользуем материалы дискуссий, проводившихся нами на протяжении последних лет со сторонниками неофрейдизма и психосоматической медицины). Мы попытаемся, однако, не ограничиваться подобной критикой, а охарактеризовать также (это является нашей основной задачей) особен­ности диалектико-материалистического понимания пробле­мы неосознаваемых форм высшей нервной деятельности. При этом мы задержимся на нескольких специальных во­просах, особенно важных при непсихоаналитическом под­ходе: на психологической теории так называемой установ­ки, интенсивно разрабатываемой как у нас (школой Д. Н. Узнадзе), так и в западноевропейской и американ­ской психофизиологии; на дискуссии по поводу активной природы процессов, развертывающихся в условиях пони­жения уровня бодрствования, особенно заострившейся пос­ле открытия своеобразных явлений так называемого «быст­рого» («парадоксального» или «ромбэнцефалического») сна; на попытках уловить своеобразие неосознаваемой мы­слительной деятельности, ускользающее от раскрытия, если работа мозга рассматривается как происходящая на основе только строгой алгоритмизации (т. е. на проблеме эвристи­ки); на значении, которое неосознаваемые формы высшей нервной деятельности имеют в рамках обычного поведения и так называемых автоматизмов; на роли, которую в соот­ветствии с павловской теорией нервизма играют эти формы как факторы регуляции сомато-вегетативных функций.