Читаем без скачивания Проблема «бессознательного» - Филипп Бассин

Этот весьма талантливый и известный в свое время кли­ницист утверждал, что вводя представление о неосознавае­мой психической активности для объяснения тех или дру­гих реакций, мы уподобляемся астрономам XVI столетия, которые допускали грубое смешение логических категорий, считая, например, красоту, математическую гармоничность определенных траекторий «причиной» движения небесных тел по соответствующим орбитам. Предположение, что су­ществуют психические явления, находящиеся «вне созна­ния», по его мнению, логически противоречиво. Причиной реакций, которые невыводимы из актов сознания, является, по Munsterberg, только нервная деятельность в ее «чистой» {лишенной связи с сознанием) форме. Все же остальное есть, по его мнению, чисто спекулятивный домысел.

Небезынтересно, что на сходную позицию встал и такой крупный психолог, оказавший значительное влияние на умы своих современников, как Ribot. Он полагал, что так называемая подсознательная деятельность—это просто ра­бота мозга, при которой психические процессы, сопровож­дающие деятельность нервных центров, по каким-либо при­чинам отсутствуют. «Я склонен стать на сторону этой гипо­тезы,—говорит он, — хотя и не закрываю глаз на ее недо­статки и трудности... Я все более склоняюсь в сторону этой физиологической гипотезы и вполне присоединяюсь к мне­нию, высказанному недавно в Америке Jastrownenje более ясно Pirce в его "Психологических и философских очер­ках" (1906). Последний приводит такие убедительные до­воды в пользу физиологического толкования, что все даль­нейшие попытки в этом направлении мне кажутся излиш­ними» [18, стр. 69].

Количество высказываний подобного отрицательного, скептического стиля можно было бы значительно увели­чить. Однако вряд ли это необходимо. Из сказанного до­статочно ясно, что сильной стороной этого негативного, «физиологического» направления являлись простота лежа­щей в его основе логической схемы и единство мнений по главным вопросам среди его сторонников. Приверженцам же реальности неосознаваемой психической активности не хватало именно этих сильных сторон.

Сторонники идеи «бессознательного», выступившие на Бо­стонском совещании, не могли ясно ответить на основные вопросы, сохраняющие трудно устранимый оттенок пара­доксальности: что представляет собой мысль, восприятие или воспоминание, не имеющие возможность стать предме­том наблюдения для сознания, в котором они возникли? Су­ществует ли метод, позволяющий изучать эти своеобразные психические акты? Каковы закономерности их динамики и их отношение к сознанию? На все эти неизбежно возника­ющие вопросы участники Бостонского симпозиума, не при­надлежащие к «физиологическому» лагерю, давали разно­речивые и подчас очень мало обоснованные и неопределен­ные ответы. Из этих ответов отчетливо вытекало, что их авторов объединяло в гораздо большей степени полуинтуи- тивное убеждение в реальности неосознаваемых форм пси­хики, чем сколько-нибудь строгие представления по поводу свойств и роли последних.

Характерна в этом отношении позиция Janet. Будучи поставлен перед необходимостью уточнить свое представ­ление о «бессознательном», Janet уклонился по существу от критики тех, кто отрицал существование неосознаваемых форм психики. Он подчеркнул, что понятие «бессознатель­ного» применялось им при описании только определенных психических нарушений: синдромов расстройства лично­сти, отчуждения частей собственного тела, нарушения «схемы тела», которые наблюдаются иногда при истерии. В этих состояниях, как и в глубоких фазах гипнотического сна, приходится, по Janet, допустить существование опре­деленных форм психической деятельности, которые «дис­социированы» с нормальным сознанием, «отщеплены» от последнего (мысль, подводящая нас вплотную к одному из самых важных обобщений, сделанных на раннем этапе ис­следования «бессознательного»). Janetприводит в качест­ве примера классические наблюдения Seglas [239], описав­шего больных, утверждавших, что они потеряли память и поступавших в определенных ситуациях так, как если бы они шгчего не помнили, хотя более точный анализ показы­вал, что в действительности ими почти ничего не было забыто.

Janetбыл одним из первых, кто отклонил напрашиваю- щееся объяснение подобных случаев вульгарной симуля­цией, истолковав их как выражение своеобразных измене­ний психики, типичных для истерии. Применение термина «подсознание» он считал, однако, оправданным при описа­нии только подобных синдромов, для обозначения «отще­пившихся», но не переставших от этого быть реальными элементов психической деятельности [177, 178]. Поэтому такие клинические данные он не рассматривал как доста­точные для уверенного решения вопроса о существовании неосознаваемых компонентов нормальной психики, т. е. для решения проблемы «бессознательного» в ее более об­щей форме. Janetуказывал, что для подобной широкой по­становки проблемы недостает прежде всего отчетливо раз­работанной психологической и физиологической теории сознания.

Идеи Janetв дальнейшем, как известно, были оттесне­ны трактовками Freudи отчасти потеряли былую популяр­ность. Однако сейчас мы гораздо яснее, чем раньше, пони­маем, насколько дальновидным был во многом этот под­линно выдающийся психопатолог и что даже в сковывавшей его, несколько чрезмерной осторожности формулировок выступает лишь традиционное для фран­цузской научной мысли требование точности употребляе­мых понятий и строгости допускаемых логических заклю­чений.

Princeполучил известность в начале века благодаря подробным описаниям случаев, сходных с теми, которым много внимания уделял Janet, но в которых «расщепление» психики носило настолько глубокий характер, что перера­стало из «диссоциации» отдельных психических функций в своеобразную «диссоциацию» личности в целом [223], обусловливая появление и длительное сосуществование у одного и того же лица как бы ряда независимых и крити­чески друг к другу относящихся «сознаний» (нашумевший в начале XX века случай «мисс Бьючемп» и др.). Подоб­ные картины наблюдались Prince при истерии, постэпилеп- тических состояниях, в условиях гипнотического сна и вы­звали в свое время значительные расхождения мнений по поводу их природы и генеза. Некоторыми из гипнологов они рассматривались как синдромы, являющиеся скорее всего лишь своеобразными артефактами суггестивного ме­тода. Однако новейшие физиологические данные (в част­ности, данные Sperry, получившего в высшей степени ин­тересные картины «двойного сознания» у больных эпилеп­сией после перерезки мозолистого тела, передней и гиппокамповой комиссур [118]) заставляют думать, что сводя все объяснение подобных синдромов только к ссыл­кам на артефакты, мы можем допустить серьезные ошибки.

Важным элементом в работах Prince является также поставленная им проблема различий, существующих меж­ду понятиями сознания и самосознания. Не занимаясь спе­циально вопросами психологической теории сознания, Prince собрал, однако, немало аргументов в пользу того, что самосознание (понимаемое как форма психической дея­тельности, при которой переживания связываются с «Я» субъекта, опознаются этим «Я» и могут стать для послед­него объектами анализа) является особым, более высоким и не всегда достигаемым уровнем работы мозга. Самосо­знание отнюдь не является, по мнению Prince, необходи­мым элементом сознания. А отсюда как логический вывод следует его истолкование реальности неосознаваемых пси­хических актов, сыгравшее впоследствии определенную роль в конкретизации всей постановки проблемы «бессо­знательного».

Своеобразную позицию перед лицом трудно разреши­мого парадокса «неосознаваемой мысли» занял в цачале XX века Hart.

Указывая на невозможность рационального раскрытия этого понятия, Hartотстаивал одновременно правомерность его использования. Он ссылался при этом на продуктив­ность иррациональных теоретических категорий в матема­тике и в современной ему физике. «Бессознательная идея», говорит он, также невозможна фактически, как невозможен невесомый, не производящий трения эфир. Она не более и не менее немыслима, чем математическое понятие квад­ратного корня из минус единицы. Возражения такого рода (т.е. указания на невозможность «представить» идею) не лишают нас, однако, права употреблять в науке понятия, которые не относятся ни к чему фактически существую­щему. Достаточным доказательством этого служит польза таких понятий в физике. Необходимо только ясно пони­мать, что мы говорим об отвлеченных понятиях, а не о «фактах» [18].