Мизгирь, забыв про кружку, подался вперёд. Глаза стали дикими, щёку дёргало судорогой, слова срывались с губ и гвоздями били в уши.
— Я двадцать пять годов прожил, а не помышлял, что придётся на нашей земле свой люд рубать. И за что?! За какое-то чучело, у которого все люди — рабы божьи? Я с пятнадцати лет в походах, всякого насмотрелся, но чтобы наёмных печенегов посылали волхвов ловить, такого и в горячке не видывал.
Голос его сорвался на крик:
— И людских глаз таких не видывал! Ты их рубишь, а они стоят с детьми на руках и тебе в глаза смотрят! А в реку не идут! — его кулак хрястнул по столу. — Не идут они в реку! Понял?!
Мизгирь умолк, губы задрожали. Сглотнув комок в горле, уже тихо продолжил:
— Так, что радуйся, что на засеке отсиделся.
— Радуюсь. — тихо обронил Сотник.
Мизгирь отставил кружку и приложился прямо к кувшину. Кадык под чёрной бородой запрыгал. Опустив пустой кувшин, утёрся ладонью.
— Опосля вчерашнего новый приказ. Велят удальца сыскать, который одному из чернецов шею свернул. Их давеча, монахов этих, семь штук передушили. Народ наш сам знаешь какой: коли кривда на двор лезет, то и князь не указ, кишки враз выпустят. Однако, тут случай особый. Этот чернец, Егорий, личный доверенный самого Сарвета. Потому, видать, и кличка была — Холм Огородный, что главный осведомитель в важных делах. Так вот его вчера вечером, в одной из крещённых весей, дохлым нашли. На дровах валялся, мокрый, да обгаженный, а морда на спине. Кто-то гораздо постарался, башку едва прочь не отвернул. Нынче будем искать злодея. Только, думаю, вряд ли найдём… даже если отыщем. Половина наших с ним брататься готовы, не то, что ловить. Для виду придётся, конечно, пометаться по округе. Да Владимиру, небось, забот и так вдосталь, скоро сам забудет.
Сотник заставил себя прожевать очередной кусок рыбы. Глотнув кваса, перевёл разговор на другую тему:
— А что княжий отряд печенегов?
— Наймиты-то? — нахмурился Мизгирь. — Этих, ещё третьего дня, послали волхвов отловить, чтобы помех новому богу не чинили. Князь не глуп, знает, что наши в таком деле без пользы, вот и направил басурман. Да только не сдюжили они. Эрзя правильно смеялся: куда им до огурцов, когда они с рассолу дрищут.
— Что так? — настороженно поинтересовался Извек.
— А то, что объехали все ближние капища и почти никого не нашли. Потом один мил человек посоветовал на лесном погосте поискать, у Селидора. Ну те, с дуру и поискали. Ни один не вернулся, все три сотни окрест погоста и полегли. Видать от волхвов Перуну хорошая жертва досталась.
Сотник приложился к крынке, помолчал, шутливо вздохнул.
— Зря они туда поехали. Волка Селидора в лесу и с полтыщей не словишь, а ежели он ещё с волхвами… — Извек покачал головой. — Тут уж лучше самим себя зарезать, хоть мороки меньше.
С улицы донеслась перекличка третьих петухов. За соседними столами зашевелились ещё двое похмельных. По привычке, сперва лапнули ножны, потом открыли глаза. Сотник поднялся и, поймав взгляд корчмаря, опустил на угол стола монетку.
— Промочи ребятам горло, а мне пора.
Мизгирь протянул волосатую ручищу и, стиснув на прощанье предплечье Сотника, негромко проговорил:
— Ступай, друже. Встретишь того, кто чернеца Егория приплющил, налей ему от нашего имени.
— Налью, — честно пообещал Извек и подался к дверям.
После перегара корчмы, утренний воздух зазвенел в голове и растёкся по телу родниковой свежестью. Почувствовав хозяина в седле, дремавший Ворон зябко встряхнулся и привычно направился на двор воеводы. По дороге несколько раз обходил пятна почерневшей земли, видать и в Киеве не обошлось без резни. До дома воеводы не попалось ни одной живой души. Не обращая внимания на брешущего пса, Сотник спешился, взошёл на крыльцо и грохнул кулаком в дверь. Пождал, грохнул ещё. После третьего удара изнутри послышались шлепки босых ног. Сонный голос сварливо помянул Чернобога, чуть погодя скрипнул засов. Дверь приоткрылась, выпуская опухшую поцарапанную рожу с заплывшими глазами. Мутный взор медленно осветился пониманием, и Извека едва не свалило волной перегара.
— А, птичье вымя… Воротился значитца? Чё ж с ранья припёрся? Валяй спать. Опосля завтрего явишься, коли раньше не покличу. Валяй…
Грохнуло. Сотник в раздумьи поглядел на захлопнувшуюся перед носом дверь и, плюнув на рычащего пса, двинулся к Ворону. Внезапно почувствовал, как усталость навалилась на плечи, будто лодья гружёная камнем. В самом деле, теперь бы упасть битым лебедем, и пусть Дрёма стукнет по голове так, чтобы не просыпаться до вечера…
…Разбудил крик закатного кочета. Глаз пучило темнотой, а за окном краснел затухающий небосклон. Сотник потянулся. Понял, что проспал от рассвета до заката и, как говорил Мокша, день прожит не зря. В животе ощущалась пустота, как в дырявой суме калики. Под громкую перебранку голодных кишок, Извек умылся и отправился в харчевню: самое время ублажить тоскующее брюхо, да прислушаться к новостям. Не особо удивился малолюдным улицам. По всему, народ ещё не отошёл от давешнего крещенья. То тут, то там со дворов доносились плачи, причитания, вой собак. В конце улицы мелькнул конный разъезд, проехало четверо. Видать не шибко порадовал новый зачин, если караулы удвоены.
Корчма гудела и бубнила тише обычного. Еды почти не видно, питья же прибавилось втрое. Лица сплошь невесёлые, говоры негромкие, взгляды кислые. Баклажки опрокидывали чаще, гуляки надеялись залить горечь в душе, но, судя по ссутуленным плечам, без особого успеха.
Эрзя, подперев щёку кулаком, угрюмо глядел в кружку. Круглолицый Мокша только качнул понурой головой.
— Не стали тебя будить, и так вернулся чуть свет. Ведаешь ли что тут без тебя было?
— Ведаю, ведаю, — спешно ответил Извек, двигая к себе нетронутую миску. — Как сами-то?
— Вот пытаемся понять, — отозвался Эрзя, решившись отхлебнуть из кружки. — Сами вроде ничего, токмо на душе будто Ящер нагадил. А у Владимира на дворе пир, созывают всех, кому не лень, новый покон славить.
— Чё ж не пошли?
— Охоты нету, — буркнул Мокша. — Да и мерзких-самотных многовато набежало. Из дружин только путятинские, да и то не все. Остальные вовсе не наши. Сарветовы подстилки, черняховские прыщи, да иудеи с ромеями. Рвут глотки, кто громче Красно Солнышко восхвалит, да нового бога помянёт.
Извек жевал, изредка поглядывая на друзей. Покончив с кашей, промочил горло, прислушался к затихшему брюху и повторно потянулся за пивом.
— Слыхал я, давеча Перуна с Могурой закорчевали и в огонь, вместе с волхвами.
Мокша, не глядя на Сотника, еле заметно кивнул.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
