— Слыхал я, давеча Перуна с Могурой закорчевали и в огонь, вместе с волхвами.
Мокша, не глядя на Сотника, еле заметно кивнул.
Все трое надолго замолчали. Подливали из кувшинов, поглядывали на сидящих за другими столами. Судя по выражениям лиц, те тоже кисли. Разговоры не клеились и молчание приправлялось обильным питиём. Хмель медленно но верно заползал в головы, притупляя кручину и застилая глаза вязким туманом. Наливались брагой мрачно, со злостью, почти силой вливая хмельное питьё в протестующие глотки. Потухшие глаза мутнели. В непривычной тишине то и дело слышался зубовный скрежет.
Захмелевший Мокша уже в третий раз порывался брататься со всеми, но, влекомый под руку более трезвым Эрзёй, затих и со слезами на глазах подался к выходу. Следом двинулись Ерга с Рудом. Зашевелилась и троица, сменившаяся с дальней заставы: Лют, Коростель и Мрак. Долго толклись в дверях, никак не попадая в широкий проём и цепляя плечами доски косяка. Когда же наконец миновали порог, затянули протяжную песню. Сквозь притворенную дверь донёсся злой запев трёх лужёных глоток:
Колесо вперёд, колесо назад,
знает скрип сердец правды стороны…
Уже возле дома Эрзя невесело заговорил:
— Бедулька тут одна народилась. Сарветовы псы на тебя зубы навострили. Злятся, твоему непочтению и тому, что в делах их не помогаешь. Проведали, что лучше прочих округи знаешь и желают, чтобы ты к ним на доклад ходил: рёк, как народ живёт, кто по старым поконам, а кто по новым. Ещё хотели заставить тебя проводником стать, чтобы тайные капища показал, на волхвов их выводил, укромы искал. Однако, чуяли, что не пойдёшь, ломали головы как тебя на это примучить. Нынче, почитай, удумали.
— О как! — невесело улыбнулся Сотник. — Ну и…
— Чернях с Сарветом брякнули у князя, будто возле убитого Егория Холма Огородного твой след видели. Дескать, надо тебя прищучить, да заставить отслужить свой грех.
Извек напрягся, но глаза держал весёлыми. Спешно соображал, мог ли оставить следы на утоптанной земле. Ничего не подозревающий Эрзя, тем временем, продолжал:
— Владимир взьерепенился было, да наши вовремя обмолвились, что тебя тогда на дальнюю засеку посылали. Потом и воевода припомнил, что ты на следующий день, утром вернулся и при Егории оказаться никак не мог. Так что остались они с хреном от пожилого зайца. Но думки свои, псячьи, наверняка не оставили. Ты бы остерёгся что ли, да почаще пред княжьи очи появлялся, глядишь Красно Солнце сподобится, да чином одарит. Кое-кто из врагов хвосты бы маленько поджал, да поутих. А может и вовсе языки свои в задницы позасовывал.
Сотник незаметно перевёл дух, хмыкнул, сводя всё к шутке.
— Чины говоришь? А на кой они мне? Меня и так любая собака сотником кличет, чем не чин? Чай, не мелочь какая… цельный сотник! Хотя мне и в десятниках не скушно!
Мокша вытаращил осоловелые глаза и, совладав с непослушным языком, гордо рявкнул:
— Пррально! Сотник никому, никогда гузнище не лизал! И лизать не будет! Ни Черняхам, ни Сарветам, ни князю!
От так вот! — улыбнулся Извек и распахнул дверь. — Приехали.
Эрзя ввел Мокшу и из темноты донесся его тихий голос:
— Это нас и страшит.
Утром, на княжьем дворе, Извек приметил ещё нескольких дружинников с плоскими крестами на груди. Поморщился от убогой замены гривнам и оберегам. Большинство же прятали знаки нового бога под рубаху, стыдились. Так, видать и будет, подумал Сотник, быть кресту вечно припрятанным нательным знаком, который никто не повесит на грудь открыто, гордо, во славу почитаемого и любимого бога.
После построения, воевода подозвал Извека и, разя вчерашним перегаром, медленно проговорил:
— Князь грамоту ждёт. Кого из скороходов способней послать?
— А далеко ли ехать?
— До Торжища, — уточнил воевода. — Встретить посыльного, из шёлкового обоза. По заветному слову получить грамоту и обратно. Грамота из Царьграда. Видать, дюже важная, а мои все при деле, никого отпускать не велено.
— Тогда сам и слетаю. — предложил Сотник.
Воевода задумался, подвигал губами, наконец кивнул.
— А почему бы нет? Слетай, пока тебя при дворе с какашками не съели! Коник у тебя скорый, руки не из задницы растут, голова на плечах есть… пока.
Извек промолчал насмешливой похвале, выжидающе смотрел в глаза. Воевода выудил из-за пазухи знак княжьего посыльного, вложил дружиннику в руку и, понизив голос до шёпота, проговорил тайные слова.
Сотник ухмыльнулся, повторил всё в точности и, отпущенный удовлетворённым кивком, двинулся со двора. На выходе поздоровался с Лёшкой Поповичем, но тот, погружённый в себя, не ответил. Угрюмо прошёл мимо, уткнув тоскливый взгляд в землю. Не иначе, опять Млава не приветила, подумал Извек. Сзади послышались торопливые шаги. Догнали Эрзя с Мокшей.
— Далёко? — пропыхтел Мокша.
— Да на Торжище надо слетать.
Эрзя внимательно глянул на Извека, двинул усами.
— С собой не возьмёшь?
— Велено одному.
— Ну, хоть до околицы проводим, — хитро прищурился Мокша. — У нас с Эрзёй кувшинчик сладкого ромейского припасён, как раз проводить хватит.
— Гоже! — рассмеялся Извек. — От сладкого ромейского, да при нашей кислой жизни, разве откажешься.
У дома споро оседлали коней. Выехали. Мокша откупорил полуведёрный кувшин и, соорудив на лице подобие серьёзности, подражая интонациям Сарвета, значимо изрёк:
— Да пребудет ещё при нашей жизни то, что обещано нам после оной!
Под смешки друзей ливанул из кувшина в раскрытую пасть, передал вино Эрзе. Тот размашисто перекрестил кувшин снизу вверх и тоже вознёс взор к небу.
— И да снизойдёт на нас благодать великая… То-то нам похорошеет!
Содержимое кувшина уменьшилось ещё раз, и сосуд перекочевал к Извеку.
— И да упокоится душа Егория — Холма Огородного, и да простит ему бог все его прегрешения, вольные и невольные!..
— Тако бысть, тако есть, тако будет! — с хохотом докончили Эрзя с Мокшей.
Вино вновь пошло по кругу. Прозвучали здравицы друзьям, врагам, бабке Агафье, Деду Пильгую и верным коням, кои несут столь славных ратоборцев. Когда настало время прощаться, все трое были уже изрядно навеселе. Хлопнув по рукам, разъехались. Друзья, затянув песню, неспешно двинули вспять, а Сотник пустил коня рысью, чтобы встречный ветер выдул из головы лишний хмель.
За одним из поворотов, дорога шустро нырнула в низинку. Ворон пошёл тише, обходил засохшие колеи, похожие на старые сабельные шрамы. Когда, выбравшись наверх, снова ступил на прямой шлях, впереди показался странный столбик. Сотник затенил рукой глаза, присмотрелся, хмыкнул. На обочине маленьким истуканом торчал заяц-русак. Смотрел ошалевшими глазами в точку перед собой. На приближение всадника даже ухом не повёл. Извек выгнул бровь — совсем косой обнаглел, ни коня, ни человека не боится.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
