– А в чем, собственно, дело?
– Он инвалид. Пожизненно. Любая простуда будет влиять на его здоровье. Не исключены нервные расстройства. Но самое главное… Очень высокий процент пациентов с амнезией заканчивают жизнь самоубийством. Человек без прошлого что дерево без корней. Они ни к кому не привязаны, очень страдают физически и морально. Понимаете? Это не шутки. Не дурацкие мыльные оперы. На кону человеческая жизнь.
– Я буду крайне внимательна к нему.
Врач пристально смотрит мне в глаза:
– Еще довольно высокий процент таких больных регулярно попадают в сумасшедший дом.
– Перестаньте меня пугать.
– Я предупреждаю. Прошу вас не форсировать события. Чтобы вспомнить себя ему понадобятся возможно даже не месяцы – годы. Не исключено, что он вообще ничего не вспомнит. Оцените еще раз свои силы. Может, лучше оставить его с матерью?
– Это его решение, – выговариваю слова жестко и четко.
Врач понимающе кивает головой:
– Если понадобится совет, приходите.
– Спасибо. В нашей квартире Стас как чужой. Он внимательно разглядывает вещи. Придирчиво изучает свой гардероб. Просматривает книги. Вечер проходит в тягостном молчании, уже привычном для меня. Молча ужинаем. Молча ложимся спать. Я не знаю, стелить ли мне постель на двоих, как раньше, или порознь. Мать говорит, что супружеское ложе – не поле битвы. Интимными отношениями нельзя играть. Как сильно бы не поссорились муж с женой, но ложиться они должны в одну постель.
Я любила спать со Стасом. Именно спать. Утыкаться носом в его подмышку, вдыхать острый запах свежего мужского пота. Этот запах успокаивал меня. И сердце, равномерно бьющееся под моей рукой, – это гарантия моего будущего.
Но сегодня невозможно лечь в одну постель. Все равно как со случайным прохожим. И я стелю Стасу на полу.
Он достает из шкафа чистое полотенце и трусы, уходит в душ.
Я раскрываю антикварную энциклопедию, статью "фарфор". Но мысли мои плавают где-то в голубой дали, и я ловлю себя на том, что читаю одну и ту же строчку десятый раз.
Стас входит в комнату, застегнутый на все пуговицы. Раньше бы просто обернулся полотенцем. Теперь стесняется. И я стесняюсь его.
Раздеваемся по очереди, отвернувшись друг от друга. Чужие. Нужно было быть полной идиоткой, чтобы взвалить на себя такую ношу!
За окном мягкий туман. Сквозь мутную пелену прорывается в комнату тусклый свет фонаря.
Стас курит, лежа на полу. Мне виден его четкий черный профиль, такие силуэты раньше вырезали из бумаги художники.
Не спится. Снова включаю свет.
– Послушай, можно задать тебе один вопрос? – я приподнимаюсь на локте.
– Валяй, – отзывается Стас.
– Почему ты не уехал домой с матерью, а остался со мной?
Стас молчит, обдумывая ответ. У меня противно екает сердце. Это называется напрашиваться на неприятности. Любопытство до добра не доводит.
– Честно? – наконец говорит Стас. Его излюбленное словечко.
– Честно.
– Я очень сильно кого-то люблю. Но я не помню кого.
И он впервые смотрит мне в глаза долго, пристально.
У него глаза больной собаки. Его жизнь переломилась пополам, и этот надлом разрывает сердце не только ему, но и мне. Старушка в поезде права: у нас все впереди. Я не отвожу взгляда.
– Стас, ты всегда любил только меня.
***
Дежуля округляет глаза:
– И что, вы до сих пор ни-ни?
– Ни-ни, – мотаю головой.
Дежуля хохочет на всю квартиру. Я грожу ей пальцем: не гогочи!
Стас спит. Ночью жаловался на голову. Я то и дело вскакивала, давала ему таблетки, он крутился на полу, не спал. Я тоже не спала. Наконец, успокоился и крепко уснул, а я позвонила Дежуле.
Сегодня Дежуля – моя "скорая помощь". Я ни с кем больше не могу поговорить о своих проблемах. Носить их в себе я тоже не могу – того и гляди взорвусь от эмоций, переполняющих меня. Дежуля легкомысленна и не воспринимает мои проблемы всерьез. Сейчас это меня это спасает. Я заражаюсь дежулиными смешочками, и во мне снова просыпается вкус к жизни. И вот мы сидим на нашей кухоньке, на хозяйских табуретках, перед нами огромные бокалы черного кофе, на столе пачка сигарет – одна на двоих. На повестке дня – моя супружеская,жизнь.
– Он сказал, что любит кого-то, но не помнит кого.
– Это тебя расстраивает?
– Безусловно.
– Расскажи ему о Наташе и будь что будет, – предлагает Дежуля.
– Умно! И я оказываюсь на улице с алиментами, без жилья, без работы.
– А как ты представляла свою жизнь после развода? – изумляется Дежуля.
– А я ее не представляла. Дальше слова «развод» я ничего не видела.
Дежуля затягивается сигареткой. На лице усмешка:
– Ничего, Светка, брак – не единственная форма существования женщины. Зачем тебе муж, когда вокруг так много разных мужчин?!
– Мужчины – это явление временное, – говорю я, – до первых глубоких морщин и целлюлита. А муж – это старость на двоих.
– Какая же ты старомодная! – веселится Дежуля.
– Я думаю, твоя современность тоже пройдет. Не сейчас, годам к тридцати пяти. Выйдешь замуж за старого обеспеченного перечника. Потом заведешь себе молодого любовника и будешь жить как прежде, только со штампом в паспорте.
– Типа ясновидящая? – Дежуля не обижается на меня. – Твоя проблема, Светка, в том, что ты смотришь на мужа, как на что-то сакральное. Даже изменить ему не можешь, хоть и не любишь. А муж – это всего лишь муж. Сегодня он есть, завтра – нет. К чему все усложнять?
– Дежуля, если честно, неужели тебе ни разу не хотелось быть всегда с одним мужчиной: жить с ним, спать с ним и любить его же?
– Хотелось. В ранней юности, – Дежуля щурится от сигаретного дыма. – Первый брак меня от этого желания исцелил.
– Что так?
– Сразу видно, что Стаську ты никогда не любила. И вообще никого не любила, – жестко улыбается Дежуля. – Иначе бы не спрашивала. Тебе никогда не приходило в голову, что любить – очень больно? Ты к нему, единственному, со всей душой, наизнанку, нараспашку, а он – снисходительно. Может позволить себе переступить через твои чувства. Не потому что эгоист или подлец, а просто потому, что – мужчина, иначе устроен. Живет иными ценностями. Тебе обидно, больно, слезы в три ручья… И выход тут один – наплевать на него и на все его прибамбасы. Или мучаться всю оставшуюся жизнь. Лично я на мазохистку не похожа. А ты лучше молчи, молчи, возразить тебе нечего. Вот Стас к тебе так, со всей душой. А тебе – не надо. Может, конкретно этого Стаса не надо, а может вообще – никого. Зато не больно. Зато – не ранит. Я тебя понимала. А теперь извини…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
