не приходить, а почти приползать непонятно откуда, с мутными глазами и нечленораздельной речью, говорить тем более стало бесполезно, и по утрам тоже: с похмелья она только кричала:
– Что ты лезезшь в мою жизнь?! Как будто тебе не все равно!
В один малопрекрасный вечер ее привел в квартиру сосед с первого этажа.
– В подъезде под почтовыми ящиками сидела, – сказал он. – Плохо стало, наверное.
Сосед знал Романа с рождения, поэтому говорил извиняющимся тоном, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Но Ире в самом деле было так плохо, что, скороговоркой поблагодарив соседа, Роман занялся ею.
Врач, телефон которого выдал поисковик, оказался опытным реаниматологом. Поставив капельницу, он сказал:
– Не связывайся ты с этим больше.
– С чем? – мрачно спросил Роман.
Глядя на Иру с иглой в вене, вздрагивающую, что-то бормочущую в лекарственном бреду, он ожидал услышать «брось ее, не мучайся». Но врач ответил:
– С капельницами по вызову. Это же не то что мужик с вечера лишку хватил, утром у него переговоры, хочет здоровье поправить. Она у тебя в такой стадии уже, что на дому выводить из запоя опасно. В стационар надо. На неделю минимум, а лучше на две.
При всей своей отдаленности от подобных проблем Роман понял, что так оно и есть.
– В какой стационар? – спросил он.
– Это как средства позволяют. Хотя в бесплатный, конечно, не советую. И жалко бабу, и толку все равно не будет.
Он дал телефон наркологической клиники, заверил, что в ней не обманут, и велел сослаться на его рекомендацию.
Звонить в клинику пришлось на следующий же день. Наутро после капельницы Ира проснулась не вялая, как обещал врач, а взвинченая до истерики. Принимать оставленные для нее таблетки категорически отказалась, торопливо оделась и ушла, хлопнув дверью. Но, видимо, капельница все же подействовала: вернулась она не ночью, как обычно, а всего часа через три и упала Роману на руки с порога. Он поймал себя на радости от того, что она хотя бы до дому добрела, и ужаснулся такой своей радости.
Транспортировке в клинику она не сопротивлялась. Вернее, не очень поняла, куда он ее везет. Клиника оказалась очень дорогая и очень хорошая. Во всяком случае, выглядела современно, а главное, Роман сразу понял, что работающие там люди воспринимают Ирино состояние как болезнь, требующую лечения, а не как порок, достойный презрения.
Ира провела в клинике две недели. Когда он забрал ее домой, была тиха, ко всему равнодушна, никуда не рвалась и либо спала, либо смотрела в одну точку. Ему стало страшно и стыдно: какое право он имел довести человека до такого состояния? На банальности, которые пытался ей говорить – что это было необходимо для ее же пользы, и прочее подобное, – Ира не реагировала.
К счастью, через неделю все это более-менее прошло, и она стала похожа на себя прежнюю. Но именно похожа – не было в ней больше ни живости ее, ни сексапила. Как будто, став ненужными ему, эти качества выветрились и из нее тоже. Эта мысль обожгла его изнутри сильнее, чем прежде обжигало желание.
Роман взял недельный отпуск, чтобы следить, принимает ли Ира таблетки; врач сказал при выписке из клиники, что принимать их критически важно. Возможно, это было глупо, но он не видел другого выхода – только не отходить от нее ни днем, ни ночью и контролировать каждый ее шаг. Собирался отказаться от полугодового гранта, полученного в Бонне, но выяснилось, что в этом нет необходимости.
Вернувшись однажды с работы, он еще в прихожей услышал, что в комнате на полный звук включен телевизор и что Ира с кем-то разговаривает, причем не по телефону. Это его удивило: она никогда не приглашала приятельниц домой – говорила, что в кафешке гораздо приятнее, можно болтать в свое удовольствие, а не метать на стол еду.
Оказалось, приехала из Астрахани ее мать. Роман общался с тещей только однажды, но этого ему хватило, чтобы понять, что трудно найти человека, более ему чуждого.
– Приехала с дочушкой побыть, – окинув зятя неприязненным взглядом, сообщила та. – Загнется она тут у тебя.
Он был так подавлен своим нынешним положением, образовавшимся постепенно и вместе с тем для него неожиданно, что не стал возражать. Да и обрадовался, что можно сохранить грант и сбежать от всего этого подальше.
В боннской размеренной жизни Роман начал приходить в себя. Изучал развитие поселений в границах исчезнувшей Римской империи, с радостью сознавая, что его по-прежнему волнует то, что никак не связано с отчаянием собственной жизни – движение людей по крупным рекам, возникновение городов на берегах… Германия давала простор для волнующих мыслей о том, как устроена жизнь народов, и мысли эти становились потом основой исследований.
Ире он звонил раз в неделю – главным образом для того, чтобы убедиться, что она не запила. Он был почти уверен, что она с собой не справится, но она была трезва, во всяком случае, во время его звонков. Безразличие в ее голосе давало надежду на то, что отношения между ними сошли на нет и по его приезде это примет определенную форму. Громыхающий постоянным фоном телевизор свидетельствовал о материнском присутствии, и это тоже было неплохо, так как означало, что Ира не одна.
Но все-таки Роман возвращался домой с тяжелым сердцем. Он не знал, что его ждет, и догадывался, что ожидать хорошего не приходится.
Теща едва повернула голову, когда он вошел в комнату. По телевизору шло ток-шоу цвета «вырви глаз».
– Люди вон по-человечески замуж выходят, – сказала теща Ире, кивая на телевизор. – А у тебя и свадьбы даже не было. Одел тебе кольцо, как собаке, и ручки ему целуй.
Где она видела на собаке кольцо, Роман уточнять не стал.
Ему было не до этого – бездна предстала перед ним. Он не понимал, как так вышло, что покатился в эту бездну, но это было для него очевидно.
Теща расположилась в квартире как дома, и Роман не представлял, как от нее избавиться. Как жить под постоянно включенный телевизор, не представлял тоже. К счастью, телевизионная повестка – все эти ток-шоу про то, какие хорошие русские и какие плохие все остальные, как следует жениться, разводиться, лечиться, зарабатывать деньги и вообще жить, – исчерпала его терпение так же быстро, как тещины одобрительные комментарии ко всей дичи, которая неслась с экрана. Однажды воскресным утром, услышав, как человек, назвавший себя научным журналистом, рассуждает о том, что Земля с большой вероятностью плоская, потому что по круглой
