к Виктории и заглянула в прозрачные светлые глаза. — Сюда приедет тот самый доктор Динстлер, который лечил тебя в санатории. Ты знаешь, он недавно потерял жену… Мы еле-еле вытянули его к нам — он старинный друг и… В общем, Вика, будь мужественной, детка, не стоит слишком подчеркивать траур… — Я должна одеть другое платье? — Виктория тронула стоячий воротничок своего черного костюма, который носила с тех пор, как узнала о смерти отца.
— Нет, нет, конечно. Это твой долг и твое право. К тому же — черный цвет тебе очень к лицу, — успокоила ее Алиса. — Просто постарайся не затрагивать печальные темы…
— Я вообще собираюсь молчать… Зато Августа бубнит как радиоприемник.
— Вот и славно. Старушки, как дети — пусть это будет праздник хотя бы для них. Мы же не знаем, кто соберется здесь в следующий раз…
— Вот, Алиса, вы сами грустите. А вы — хозяйка. Хозяйка задает тон! Вика процитировала Катю, которая всегда, созывая гостей, чувствовала себя как на сцене. «Мало покормить, надо развеселить.» А поэтому заводила пения и танцы, бренча на пианино, а Вика, надувшись запиралась у Августы. Господи, почему же она не знала, что была тогда так невероятно счастлива! Почему пропускала мимо ушей Августин бубнеж: «Запомни, деточка, на всю жизнь — счастье — это отсутствие несчастья. Благодари каждый день, не принесший горя!» Да какое же горе в 17 лет? Кто думает о нем, когда хочется махрового, цветущего счастья, а не этой обыденной тягомотины с застольем, наивным пьяненьким весельем… А еще Катя говорила: «Если нет возможности делать то, что нравится, то постарайся делать с удовольствием то, что должна. Вот чистишь картошку — и радуйся! Моешь полы и пой!» Теперь, Виктория, разбирая ящик с игрушками, тихонько затянула: «Степь да степь кругом…» в честь Кати. Именно эта заунывная песня сопровождала тарахтение стиральной машины, когда певица Козловская затевала большую стирку. Видать, не просто давалось ей это вынужденное удовольствие. Игрушки оказались очень красивыми, а некоторые до удивления напоминали те, что были знакомы Виктории — эти картонажные зверюшки и гномики, гирлянды стеклянных зеркальных бус… Зато витые свечки в гофрированных тарелочках и невесомые серебристо-лунные, покрытые инеем шары на красных муаровых бантиках — они пришли сюда из другой жизни.
8
…Рождественское утро, 24 декабря. Часов в десять прорвалось солнце и запахло весной. В саду повеселели, распрыгались, расчирикались совершенно российские воробьи в интернациональном коллективе каких-то иноземных голубоватых пташек. Виктория проснулась чуть свет, от солнечных бликов на подушке и увидев, что их отбрасывает распахнутая балконная ставня, обращенная к Востоку. Вспомнилось одесское утро, пробежки с отцом, школу, весенние прогулки с Костей, чтение стихов над морской волной, его ямочка на подбородке… Вика зажмурила глаза и уткнулась в подушку — не хотелось ни разговаривать, ни любить, ни прощать… За дверью послышались торопливые шаги и мадам Лани заглянула в комнату:
— Вы не спите, Тори? — она внесла телефон и поставила его на тумбочку у кровати. Вам звонят.
— Мне?! — Вика нерешительно подняла трубку и услышала совсем близко голос, заставивший ее задохнуться от волнения.
— Викошка, это ты? Слава Аллаху! Наконец-то я до тебя добрался. Ты узнаешь меня? Это я… Максим…
— Макс… хороший мой, милый Максюша! Я вообще все вспомнила… я очень, очень скучаю… — она уже давилась слезами. В комнате появилась Августа настороженно прислушиваясь к разговору.
— Мне здесь хорошо. Обо мне заботятся. Со мной живет тетя Августа. Да, да, честное слово! Августина Фридриховна взяла из рук Виктории трубку:
— Здравствуй, дорогой! Я приехала в гости к Виктории. У тебя все хорошо? Почему ты не можешь навестить нас? Что?.. А… вообще все хорошо, но есть отдельные трудности… — Августа покосилась на Викторию и скорчила предостерегающую гримасу. — Да-да. Политические трудности. Вообще-то Президент Горбачев хорошо справляется… Ну ладно, целую тебя… Передаю трубку Вике. Виктории не верилось, что этот взрослый, солидный голос, отдающий куда-то в сторону распоряжения по-арабски — и есть Максим. О своей жизни он почти ничего не сказал — отделался общими фразами: «При встрече все расскажу. Можно считать, что дела идут благополучно.» Но когда закричал на последок: «Я люблю тебя Викошка. Передай папе и маме…» — то Вике показалось, что мальчик глотает слезы. И все же, отдав телефон мадам Лани, она в душе поблагодарила Бога, даровавшего ей в свой день рождения этот чудесный подарок. Переполненная смутным ликованием, она выскочила на балкон в одной пижаме и протянула к повеселевшему от солнечной ряби, поголубевшему морю: «Спасибо, спасибо всему миру и всем-всем добрым силам Вселенной за этот день!» Вика не услышала как рядом оказался Браун и, обняв за плечи, увел в комнату:
— Это ложная весна. Еще очень холодно, всего восемь градусов тепла. А хотелось бы сугробов, чтобы на санках с горы кататься, а может быть, и на коньках… — он присел на кровать у ее ног.
— А разве вы катаетесь на коньках, Остин? — обрадовалась Вика. — Уже лет сорок не пробовал. А до того — очень любил. И знаешь, — неплохо получалось. Только у нас были коньки одной модели «гаги» — это такие длинные, беговые и, кажется, одного размера ботинки на всех, так что приходилось сверху туго прикручивать конек к ноге крепкими веревками… увлеченно вспоминал Остин, и словно невзначай поинтересовался: — Откуда звонил Максим? Он не заедет к нам на праздник?
— Нет, он ничего определенного не сказал… Только под боком бубнили все время какие-то арабы… Но я так рада, так рада…
— Я тоже очень рад, девочка. Пожалуй Фортуна собирается подарить нам улыбку…
На самом деле Брауна беспокоили совсем другие соображения: Викторию выследили. А к телефону мальчика допустили для того, чтобы подать знак: «нам все известно. Вы под колпаком. Сидите и помалкивайте». После серьезных переговоров ИО с Хосейном по случаю убийства Ванды, эмир приговорил к смертной казни двух сотрудников внешней разведки и одного министра внутренних дел. А также дал личные заверения в том, что его страна намерена в будущем неукоснительно выполнять взятые на себя перед ИО обязательства. Полномочный Брауна, ведший переговоры, специально коснулся вопроса Виктории Козловской.
— Что касается меня и данной мне власти, — ответил Хосейн, перебирая четки, — могу заверить, что жизнь девушки останется в безопасности. Если вы, с вашей стороны гарантируете ее молчание… Но… — Хосейн посмотрел на дверь, ведущую в зал консультационного совета… — Мой народ склонен к фанатическому преклонением перед властью, дарованной Аллахом. Всякая помеха на пути процветания страны и династии — устраняется. И здесь, увы, я не всегда в силах проконтролировать
