Он так ничего и не сказал, только смотрел на Торью испуганным мышом, а министр, будто наслаждаясь этим страхом, нежно взял его за подбородок и все с той же змеиной улыбкой проговорил:
— Запомни, малыш, я тебя вижу. Я всегда тебя вижу, даже когда ты тихо сидишь в своей норке и занимаешься своими глупыми детскими делами, — с этими словами министр похлопал его по щеке, точно перед ним и впрямь был инфант, а потом плавно развернулся и вышел.
Несколько минут Шут пытался прийти в себя. Ему резко расхотелось париться дальше. Он недоумевал, зачем этому жутковатому человеку понадобилось приходить в купальню. Только для того, чтобы напугать любимчика нового короля? Если так, то ему это удалось…
После той встречи Торья никогда и ничем больше не выделял Шута из всех приближенных к Руальду людей. Тот будто перестал существовать для министра. Но Шуту никогда даже в страшном сне не привиделось бы смеяться над Торьей. Только не над этим ужасным человеком!
Про него ходили разные толки. Шут понимал, что половина — просто выдумка, но в каждой байке обычно есть зерно истины… Поговаривали, что Торья не терпит оскорблений и насмешек, жестоко наказывая обидчиков. По слухам, министр был на короткой ноге с тайными убийцами, отравителями и другими людьми подобного рода. Иные считали, что он и сам — тот еще знаток ядов. Зато фактом достоверным был его знаменитый 'черновик' — пухлый журнал в переплете из бычьей кожи, куда министр делал записи о тех, кто чем-либо его 'заинтересовал'.
На первый взгляд это бы очень неприметный человек. Он носил скучные однообразные костюмы, редко появлялся на застольях, никогда не посещал балов, не ездил на охоту. Зато частенько наведывался в подземелья Чертога, где имел обыкновение лично беседовать с особо выдающимися на его взгляд преступниками. Шут слышал, что иногда, выказывая особое 'уважение' к заключенным, Торья сам брался за пыточные орудия и добывал необходимую правду у тех несчастных, которым довелось попасть в застенки. Сам он боялся Торьи так, что не мог даже шутить в его присутствии. И хвала богам, что министр столь редко соизволял появляться в обществе!
Шута Торья не замечал. Как будто раз и навсегда определил его роль как домашнего животного, которому самое большое можно кинуть объедков под стол или дать пинка. Шут этим был вполне удовлетворен. Потому что привлечь внимание министра — означало попасть в его 'черновик'… Лучше уж в глазах такого человека быть собачкой или даже ручным тараканом… Лишь бы не раздавил.
Вот и теперь едва свернув с лестницы, Шут нервно вздохнул и поспешил в свои покои, желая оказаться как можно дальше от господина Торьи.
В комнате было сумеречно. Замерзшее окно плохо пропускало тусклый свет, тем более, что все небо давно затянула сизая пелена ватных зимних туч. Шут знал, что там, снаружи, опять сыплет мелкий колючий снег. Падает на землю и почти тут же тает, превращается в грязь на мостовых, в слякоть и наледи. После встречи с Нар настроение у него было под стать. Он заперся и пытался вернуть себе самообладание самым простым и действенным способом — жонглируя.
'Отчего? — думал Шут, — Отчего Ваэлья не сказала Элее? Ведь она-то наверняка знает, что королева может иметь детей… — этот вопрос стал для него болезненной занозой, которую никак не удавалось выдернуть. Шут не понимал, как мудрая ведунья могла скрывать такое от своей воспитанницы. Ведь даже слепой заметил бы, как страдала королева от осознания собственной неполноценности, неспособности осчастливить Руальда наследником. Да даже просто от того, что некому подарить ту бесконечную материнскую нежность, которая переполняла ее сердце… — Это глупо, — думал Шут, бесконечным каскадом запуская в воздух свои мячи. Руки жили отдельно от ума, тренированные годами, они ловили и бросали независимо от того, чем были заняты мысли Шута. — Это глупо и жестоко — лишать Элею такого знания. Она заслужила быть счастливой…
Мячи взлетали и опускались в подставленные ладони.
'Но почему Нар сказала мне об этом? Зачем? Ничего уже нельзя сделать… Королева — в Брингалине… А здесь — безумный Руальд… и Тодрик. Неужели он и в самом деле унаследует корону? — ритм все-таки сбился и мячи рассыпались. Шут принялся собирать их, но внезапно почувствовал такую усталость и отчаяние, что оставил все как есть, а сам сел к камину — единственному источнику тепла и радости — и, опустив лицо в ладони, слушал как шелестит огонь в прогорающих поленьях.
11
Прошло три дня прежде, чем Шут вновь увидел принцессу.
Глубокой ночью тайкурский слуга разбудил Шута и доложил, что таргано желает видеть его немедленно. По тому, каким тоном это было сказано, Шут понял, что лучше не перечить.
За стенами дворца опять зверствовал мороз, холодный ветер выдувал тепло, как бы жарко не топили камины. Стуча зубами, он всунул ноги в сапоги, а одеваться даже не стал. Ни мало не заботясь о приличиях, Шут просто закутался плотней в теплое одеяло, под которым спал. Кому какое дело… ночью приличные люди наслаждаются снами, а не тревожат других по пустякам. Он был уверен, что причина для его вызова была именно пустяшной и рассчитывал скоро вернуться обратно, не задержавшись у Нар и нескольких минут. О чем можно беседовать в такое время?.. Наверняка, очередная блажь.
Слуга его не дождался — ушел, звякая кинжалами на поясе. В коридорах было темно, а свечи Шут забыл. Он шел почти наощупь, благо покои принцессы располагались на том же уровне, что и его собственные. Нужно было лишь миновать анфиладу гостиных и пройти в южное крыло дворца.
Возле двери Нар Шут получше запахнул одеяло, чтобы, упаси боги, не смутить невесту короля видом своей старенькой ночной сорочки. Сшитое из удивительных белых шкур, он было таким нежным на ощупь, что казалось, будто кожа касается живого существа. Шут так и не узнал, откуда чудесное одеяло появилось, но, безусловно, это была одна из лучших вещей в его жизни.
Он постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. Внутри было тепло… Что там тепло — жарко! Однако, Нар он нигде не увидел. Пламя в камине освещало пустую опочивальню, где все будто замерло в ожидании хозяйки.
Шут пожал плечами и сел к огню, чтобы дождаться принцессу, которая — странное дело — не спешила возвращаться. Впрочем, его это не тревожило, в покоях Нар он почему-то чувствовал себя почти как дома. Окутанный пьянящим теплом, очарованный диковинными ароматами этой комнаты, Шут вскоре перестал различать грань между реальностью и волшебными грезами… Гудение ветра за окном и потрескивание дров казались ему тихой музыкой сквозь тонкую вуаль полусна. Она уносила далеко-далеко, прочь от горестей и тяжелых мыслей…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
