Застоявшиеся кони сорвались с места и почти сразу перешли в галоп. Частокол взметнувшихся вверх сверкающих клинков пустил солнечных зайчиков. Кмитич в новых начищенных доспехах со стороны московитского войска в лучах яркого солнца выглядел как плазменный сгусток, словно пылающий в огне всадник.
— Руби!
Гусары Кмитича захлестнули скомканные ряды московской тяжелой конницы бояр и почти сразу же опрокинули ее.
— Руби!!!
Боярская конница, теряя людей, коней, бросилась прочь от всепоглощающей железной лавы. Князь Щербатор что-то кричал, пытаясь остановить бегущих, но и сам не заметил, как оказался среди медного блеска литвинских касок. Пути к отступлению для него больше не было.
Московитские солдаты и стрельцы бежали. Они укрылись в березовой роще, где приняли оборону, соорудив засеку, атаковывать которую Кмитич не решился.
— Я не буду вести бой среди деревьев, — сказал Чарнецкому Кмитич, — это не конницы работа! Тащи, пан, пушки. Будем их выкуривать!
В былые времена русский воевода покраснел бы лицом, затряс бы бородой да начал бы орать, чтобы Кмитич выполнял приказ, но уже не тот был Чарнецкий.
— Добре, — кивнул он и отозвал кавалерию, приказав подкатить орудия. По березам открыли огонь, ядра крошили деревья и засеку. Неся потери и не видя возможности дальнейшего сопротивления, московские командиры приняли единственно правильное решение — сдаться. Но когда московиты вышли из засеки для сдачи, Чарнецкий подумал, что его атакуют.
— В атаку! — скомандовал он своим гусарам… От страшной резни спаслись и смогли бежать только восемьсот стрельцов и четыре сотни солдат, вновь укрывшиеся в роще. Позже семьсот из них сдались, выбросив белый флаг.
Сам не понимая как, Иван Хованский был разбит и в панике бежал к Ляховичам с маленькой горсткой ратников. Самого князя несли на носилках, быстро сооруженных из копий. Но Ляховичи, к ужасу московского князя, оказались до сих пор не взятыми. В жутком беспорядке отряд Хованского бросился дальше, к Менску. И как только пыль от ускакавших из-под Ляховичей беглецов осела на землю, к воротам городка подъехали четыре конных ратника из новгородского корпуса. Происходило что-то явно странное: ратники, словно парламентеры, но без какого-либо белого флага спокойно въехали в гостеприимно распахнутые навстречу ворота. Въехав в город, они спешились. К ним навстречу с приветливой улыбкой шел худой и длинноногий пан с длинным острым носом. Ну вылитый бусел!
— День добрый, пан Бусел! — новгородский офицер пожал руку литвину. — Как поживаете, пан бурмистр?
— День добрый, пан Семен, — улыбался в долгие усы пан с такой подходящей к своей внешности фамилией, — что сегодня покупать будете?
— Мы проститься приехали.
— А что так?
— Снимаем осаду. Хованский утек сегодня в Менск. Ну, и мы вслед ему поедем. Хватит. Отвоевались.
— Ну, — пожал плечами бурмистр Ляховичей, — хозяин, как говорят у вас, барин.
— Правда, у нас одно дельце к вам деликатное осталось, — Семен усмехнулся в светло-рыжую бороду и, понизив голос, продолжал:
— Тут год назад к нам стрелка из московского полка приставили. Ивана. Вы его помните, — указал большим пальцем через плечо Семен на застенчиво стоящего около лошади светловолосого парня, с круглым курносым лицом и большими светло-голубыми глазами. Парень явно нервничал, смущенно комкая руками шапку.
— Кавалер нашей Ганульки? Как же! Знаком! — усмехнулся Бусел.
— Пуще коржей и хлеба, что нам носила ваша Ганулька, наш Иван полюбил ее саму. Уезжать не хочет, говорит, лучше пристрелите.
— Эй! — махнул рукой пан Бусел своему ратнику. — А ну сгоняй, браток, за Ганной, дочкой пекаря! Хутенько!
Ратник тотчас метнулся в город.
— Так нехай остается, — вновь повернулся к новгородцу бурмистр, — парень хороший. А у Ганны старшого брата на войне два года назад забили. Им в хозяйстве мужик нужен.
— Ну, а сами-то они не против?
— Так ведь Ганулька чахнет по этому хлопцу тоже. Все время спрашивает, когда приедут новгородцы вновь, чтобы только с ним повидаться.
В это время прибежала раскрасневшаяся семнадцатилетняя девушка в белом льняном платье и платке. Едва Иван и Ганна увидели друг друга, как всем тут же стало понятно: влюбленные они. Девушка и парень, ничего не замечая вокруг, отошли в сторону, о чем-то живо переговариваясь, взявшись за руки.
— О! — засмеялся новгородский офицер. — Как чешет по-русски! А ведь год назад, когда его к нам определили, он по-нашему и двух слов связать не мог. Из финской эрзи он. Из-под Рязани. Бывший охотник. Парень ладный. Стрелять в людей не любит, грехом страшным считает.
— Правильно, — кивнул Бусел своим длинным острым носом, — настоящий христианин.
— Так ведь почти язычник! — вновь рассмеялся новгородец. — Короче, берите, пока даем. А мы его как убитого во время осады спишем.
— Лады! — пожал руку новгородскому офицеру пан Бусел. — Вот тебе и война, пан Семен!
— Да уж, — кивнул новгородец, — жизнь, она свою тропку везде найдет.
Новгородцы и драгуны в тот же день сняли осаду и спешно двинулись на север, к Полоцку. Ну, а в Менске Хованский так и не успел перевести дух. К городу уже шли хоругвии литвин под началом Кмитича, который считал делом чести первым войти в город. Местный гарнизон волновался, а многие из него бежали без оглядки кто куда, рассказывая жуткие истории о мести литвин всем захватчикам, о заговоренном от пуль и сабель полковнике Кмитиче…
— Тело этого воина из железа, пули от него отскакивают, а сабли ломаются, — рассказывал об оршанском князе один мордовский стрелец остальным, — он, робяты, черту душу продал, и лоб его, говорят, тоже железный. И еще он оборотень.
И Хованскому вновь пришлось бежать, бежать далее, уже до самого Полоцка. И как только московский князь покинул Менск, в него, 3-го июля, вступили литвины. И так уж получилось, что в первых рядах вступающих в Менск литвинских ратников был Кмитич, тот самый храбрый полковник, последний из его защитников, что до последней минуты оборонял сей город ровно пять лет назад. Въехавшим в Менск гусарам оршанского полковника предстала унылая картина: совершенно необитаемый город с брошенными телегами и пушками на улицах, с обилием полуразрушенных домов, с непохороненными телами неизвестно кого, с беспорядком и хаосом… И ни одной живой души не вышло встречать освободителей. Даже бродячих собак не было видно нигде.
Хованский же был в ужасе: он потерял три с половиной тысячи человек только убитыми и восемь сотен пленными — всего 4300 человек, более половины своих сил, тогда как потери Чарнецкого и Сапеги составили 300 человек убитыми. То был перелом в войне. Это поняли Чарнецкий, Пац, Сапега, особенно ощущал это Кмитич, понимал Михал, но Иван Хованский еще надеялся на реванш.
