Битва не принесла ожидаемой победы Долгорукому, скорее поражение на флангах. Не принесла она и полной победы Речи Посполитой — слишком уж туго пришлось центру войска, в плен попало и жмайтское знамя полка Паца. Но глядя на шесть трофейных знамен гусарских, казачьих и рейтарских рот противника, Долгорукий не ощущал удовлетворения. Он отписал царю, что его «сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозам, и рейтарские два полки Рычерта Полмера да Томаса Шала все побежали к обозам же, и драгуны Христофорова полку… и солдаты Филипнусова полку фон Буковена и Вилимова полку…»
Под вечер все московское войско вернулось в свой лагерь. Армия литвинов отошла за Басю. За время боя они захватили семь пушек и пятнадцать боевых знамен противника. В плен попал наемный московитский полковник фон Буковен — его за волосы с коня стащил сам Кмитич, узнав по внешности старшего офицера-наемника. Долгорукий потерял убитыми и ранеными почти тысячу двести человек. Шляхтич Ян Пачабут-Одленицкий в своих записях сетовал на тяжелые потери литвинского войска: «Гэты дзень, заліты крывею, паклаў на месцы шмат годных маладых людзей і сыноў мілай айчыны…» В центре битвы потери Сапеги составили около 600 человек — вдвое больше, чем на обоих флангах. Но Сапега был рад: Долгорукому, у которого войск было почти втрое больше, «дали прикурить», сорвали его планы, в плен попал ненавистный Адам Кашанский, изменник, шляхтич, что однажды уже переходил на сторону врага, вернулся, его простили, и вот он вновь в армии Москвы, второй раз предал родину. Литвины решили больше не прощать негодяя. Его приговорили к смертной казни, но Великий гетман заменил бочку с порохом, на которую решили посадить Кашанского, на более благородную экзекуцию — расстрел, видимо, увидев в обличьи Кашанского и самого себя.
Как бы не печалились литвины из-за погибших товарищей, моральная победа все же была на их стороне — враг понес намного большие потери. Викторию над московским войском отметили вином, распеванием гимна «Цябе, Божа, хвалім!». Сапега, поднимая кубок перед войском, громко сказал слова, что очень понравились Кмитичу: «Если бы всегда литвины хотели так отважно сражаться, то весь свет бы под нашим могуществом был!» И ему вторили раскатистые салюты из пушек, которые сильно напугали московитов, подумавших, что к Сапеге прибыло подкрепление и литвины собираются вновь атаковать отступивших неприятелей. Царские солдаты похватали мушкеты и сидели, ожидая нового штурма, до самого утра. Однако через несколько дней уже в московском лагере также началось что-то невероятное: стрельба пушек, радостные крики людей, песни — аж земля содрогалась от грохота орудий и мушкетов!
Кмитич послал захватить пленного и расспросить, что же там происходит. «Языка», немецкого солдата, хорошо говорящего по-русски (уж лучше, чем некоторые московитяне!), вскоре привели, и тот немало всех удивил, сказав:
— Мы празднуем победу.
Кмитич, Полубинский и Михал при этих словах даже засмеялись, думая, что солдат не лишен чувства юмора. Но немец стоял перед ними с невозмутимым видом. Он и не думал шутить:
— Пришло поздравление от царя, — говорил наемник, — он наградил воеводу, и мы все отмечаем это событие. Царь так и написал, что «сами не ведаете, каковое будете иметь пожалование от величества царского». Вот мы и празднуем…
— Ну и черт с ними, пусть так считают! — усмехнулся Кмитич. — Мы же пойдем громить других.
Сапега ревниво наблюдал, как полковники игнорируют его, Великого гетмана, обсуждая планы на будущее.
— Пусть Пац и Полубинский стерегут тут Долгорукого, — приказывал Сапега, — а мы с тобой, Михал, двинем по этому наглецу Хованскому. Кмитич и Оскирко, вы с тысячью гусар идите вперед, к Черее, и не допустите объединения Долгорукого с Хованским…
— Послал пан гетман тех, кого не жалко, — говорил Кмитичу Оскирко, хмуря бровь. Он-то хорошо знал, как относится к ним обоим Сапега — как к людям Януша Радзивилла.
— Ты знаешь, — успокаивал Кмитич, хлопая по плечу, Оскирко, — а я вот согласен в кои-то веки с Сапегой! Сейчас надо идти по всем направлениям и давить их, пока не опомнились. Говоришь, тысяча мало? Так! Мало. Но мы и этими силами их разобьем. Сейчас Бог на нашей стороне. Испытывал нас пять лет Боженька, а теперь награждает.
— Лишь бы ты был прав, Самуль, — отвечал полковник.
— У меня с Хованским давние счеты, — продолжал Кмитич, — это он меня первый дьяволом нарек. Ну, что ж! Будет ему очередной ад! Как же прав был Януш в свое время! Это он мне говорил, чтобы я наступил на собственную гордость и забыл обиду, объединившись с Сапегой. Мы сейчас должны быть все вместе. Только вот боюсь, что из-за невыплат денег Пац уйдет. Да и многие разбегутся. На шляхту у меня надежд мало. Вот на таких, как ты, обычных полковников да людей простых куда как больше надежды.
Полковников неожиданно поддержал и успокоил Степан Чарнецкий.
— Вы идите вперед, а моя дивизия будет следовать за вами. Если нарветесь на Хованского, завлекайте этого голубца прямо ко мне! — улыбался в длинную бороду русский воевода польского войска.
И в этот же день к бежавшему из плена Жаромскому, старающемуся теперь вернуть родную Вильну, поскакал гонец с приказом оставить для осады столицы посполитое рушение, а остальное войско вести к Сапеге.
Ну, а Кмитич в самом приподнятом настроении ринулся к Черее, чтобы не дать своему старому сопернику Хованскому прийти на помощь Долгорукому. И там, недалеко от Череи, хоругвь Кмитича и Оскирко налетела на московский авангард Хованского. После короткой стычки гусары изобразили смятение и стали быстро уходить к Талачину. Там вновь состоялась стычка, вновь гусары развернули коней, и стрельцы продолжили преследование, предвкушая окончательный разгром ненавистного Кмитича. И вот, совершенно неожиданно для московитов, по стрельцам и царским ратникам ударила польская дивизия Чарнецкого. Под мушкетным и пушечным огнем поляков, под атакой драгун, стрельцы и ратники стали отходить, неся большие потери. Тут-то по ним всей силой вновь вдарили круто развернувшиеся гусары Кмитича и Оскирко. Несмотря на то, что у Хованского было втрое больше людей, литвины разгромили неприятелей наголову. От трех тысяч авангардного корпуса уцелело лишь восемь человек, прискакавших в Череи с ужасной для Хованского вестью — убиты все! Но Кмитич не остановился на этом и набросился на основные силы Хованского в самих Череях. Московиты уже начали строить там укрепления, но побросали все и, отбиваясь от постоянных атак гусар, спешно ушли, торопясь укрыться за крепкими стенами Полоцка.
