Хаос. Даже отель «Каравелла» выглядел намного хуже, чем раньше, но здесь ее помнили и были очень любезны.
На этот раз ей дали другую комнату, которая, впрочем, оказалась не хуже прежней. Пакстон обрадовалась этому — было бы невыносимо жить в той же комнате, где они провели столько времени вместе с Тони.
Офис «Ассошиэйтед Пресс» находился все там же. Пакстон увидела несколько знакомых лиц и подумала, что в каком-то смысле здесь ничего не изменилось. Однако, разумеется, это было не так. Американские войска ушли, и понемногу все менялось.
Пакстон начала искать знакомых. Ее саму удивило, насколько она с первой же минуты почувствовала себя в Сайгоне как дома.
С этим городом у нее по-прежнему было связано много воспоминаний, несмотря на то что последние годы она провела на Западе. Часто, лежа ночью без сна, она думала о Джое. Может быть, теперь все пойдет по-другому, потому что она стала старше. В двадцать семь Пакстон уже не так боялась рисковать жизнью, как пять лет назад. В этом смысле она тоже изменилась. Это напомнило ей о Ральфе и об их совместных поездках.
Теперь она выезжала из города одна во взятой напрокат машине, которую вел шофер или фотограф из «Ассошиэйтед Пресс», и, куда бы она ни ехала, в каждом городе, в каждой деревне, в каждом разрушенном селении она спрашивала о Тони. Никто не видел его. Но Пакстон была уверена, что если будет расспрашивать очень долго, то в конце концов, если он еще жив, она найдет тех, кто что-то знает о нем. Может быть, он по-прежнему боится обнаружить себя, может быть, слишком ослабел, изувечен, изранен. Если так, она увезет его домой, залечит его раны, и они затянутся… Если он еще жив, что по-прежнему вызывало сомнение. Увидев, что наделали северные войска и американцы, прежде чем уйти, Пакстон начинала понимать, как трудно, должно быть, бежать из плена и выжить в этой стране.
Но даже если она убедится в том, что он мертв, это станет облегчением. Что-нибудь. Клочок материи, прядь волос… Что угодно из того, что когда-то было частью Тони.
В апреле приехал генерал Грэм Мартин, призванный заменить Элсворта Бункера на посту посла. А в июне, к невероятному изумлению Пакстон, разразился уотергейтский скандал.
Казалось, политика везде становится трудным делом, и она не без интереса читала теперь телетайпные сообщения, которые приходили в Сайгон, продолжала писать статьи, но ни на день не прекращала поисков Тони. В июле в сенате заслушивались чтения о бомбардировках в Камбодже, закончившиеся лишь в августе. Восемь дней спустя Никсон указал Киссинджеру как госсекретарю на необходимость сместить Роджера. Этим летом во Вьетнаме все было тихо. Постоянно шел дождь, и Пакстон продолжала ездить по дорогам, показывая всем фотографии Тони и спрашивая, не видел ли кто этого человека, но никто его не видел. Пакстон слегла с воспалением легких.
В сентябре ей стало лучше, и она смогла продолжить поиски. Каждую неделю она отправляла Джою письма. Наконец ей самой все это стало казаться сумасшествием. Но такова была вся жизнь во Вьетнаме. Пакстон ходила по улицам и повсюду видела брошенных детей, в жилах которых текла половина американской крови. Она неизменно давала им деньги и еду, сколько могла, по разве возможно спасти всех? Вот этой судьбы и боялась Франс, когда отравила себя и своих детей после гибели Ральфа. Тогда трудно было поверить, что она права, но кто знает? Кто здесь что-нибудь знал? Пакстон понимала, что и она сама ничего не знает.
В октябре вице-президентом назначили Агню, а ноябрьский конгресс отверг вето Никсона на закон, который ограничивал право президента объявлять войну. Никто больше не хотел, чтобы нечто подобное повторилось. Во Вьетнаме Америка проиграла, и теперь пусть лучше будущие политики подумают дважды, прежде чем снова ввязаться в подобную авантюру. Конгресс хотел отныне сам осуществлять контроль над президентом.
Пакстон провела Рождество в Сайгоне. Прошло уже восемь месяцев, она решила, что уедет, как только узнает что-то конкретное, или через год, если к тому времени ничего не узнает. Но прошел год, и кто-то узнал Тони по фотографии, и это подогрело ее надежды. Это оказалась старая крестьянка, она сказала, что встретила его в лесу и дала немного еды, а потом его увели солдаты. Итак, его снова взяли в плен, но где, и кто, и при каких обстоятельствах? Что стало с ним потом? Пакстон не стала писать об этом Джою. Это било ни к чему. Она продолжала искать.
Три месяца спустя, в августе 1974 года, Никсон ушел в отставку, и президентом стал Форд, а из «Тайме» ее попросили вернуться, но она отказалась. Она писала прекрасные статьи о Вьетнаме, и казалось, ничто больше ее не интересует.
Она провела еще одно Рождество в Сайгоне, второе с тех пор, как вернулась сюда. Брат Джордж к этому времени практически прекратил переписку с ней. А Эд Вильсон просто поражался, снова и снова находя статьи за ее подписью. Они были блестящи, казалось, Пакстон чувствовала себя как дома в стране, куда отправилась совсем девочкой и которая тяжело ранила ее, как и многих других.
Теперь даже Джой стал удивляться. Быть может, ей просто там понравилось или она не может смириться с тем, что его отец погиб, а возможно, она действительно немного не в себе, как утверждают его родители. Мальчик не видел ее почти два года, но, как ни странно, он (как Джой однажды признался бабушке) все еще скучал по ней. Он размышлял, вернется ли она когда-нибудь вообще, и больше не был в этом уверен. Джою скоро исполнится тринадцать, а ведь отец пропал без вести почти пять лет назад, то есть мальчик не видел его уже ровно десять лет. Для любого это был бы слишком долгий срок, надежды не оставалось. Но Пакстон не желала сдаваться, и ей было все равно, чем это закончится, пусть даже эта бесплодная надежда убьет ее.
Однако время от времени кто-нибудь узнавал лицо на фотографии, которую она показывала. Но Пакстон никогда, честно говоря, не знала, правду ей говорят или лгут, просто ждут денег, вознаграждения или хотят доставить ей удовольствие. Понять это было трудно. Единственное, что она твердо знала и о чем писала в «Тайме», это то, что Южный Вьетнам оказался в большой беде. Она рассказывала миру о секретном обещании американцев вывезти из Вьетнама миллион человек, прежде чем страна попадет в руки коммунистов, и что, очевидно, это скоро произойдет. И только когда это действительно случилось, Пакстон поняла, что скоро должна будет вернуться и она, а значит, бросить Тони, жив он или мертв. Ей придется уехать и прекратить поиски. Но она все еще не могла этого сделать.
В феврале 1975 года положение ухудшилось, а в марте стало совсем скверным. Беженцы с Севера стекались в Сайгон, более миллиона людей бежали от коммунистов в Дананг, после того как пал Хуэ, и вьетконговские ракеты разрывались в городе, убивая мирных жителей. Люди плакали, бежали, падали, истекали кровью. Дети терялись, их давили в толпе. Американцам было Приказано уезжать, и Пакстон вместе со всеми. Телетайпы в офисе «Ассошиэйтед Пресс» становились все категоричнее. Все должны уехать, говорили они, после того как пал Хуэ. Три дня спустя аэропорты, доки, побережье оказались запружены людьми, пытающимися уехать из Вьетнама любыми доступными способами. В эти последние несколько дней Пакстон забыла о своих тщетных поисках и снова превратилась в журналистку.
