утопию с меньшими потрясениями. Он горячо верил в свободу, индивидуальную инициативу, науку и технологии, но при этом боялся мальтузианской ловушки. Что научные изобретения и новые технологии улучшат жизнь богатых и среднего класса, но рабочие массы, которых останется большинство, продолжат жить в каторжных условиях и лишениях. Милль считал, что решить проблему можно только с помощью обязательного регулирования рождаемости4. Тогда все будет хорошо.
Такой оптимизм Маркса и Милля делал их скорее исключением среди современников. В 1870 году мало кто верил в грядущее равенство, свободу личности, демократию и всеобщее процветание. Соединенные Штаты едва оправились от кровавой гражданской войны, унесшей жизни 750 тысяч человек – одной двенадцатой части взрослого белого мужского населения. Уровень жизни оставался крайне низким, люди были низкорослыми, часто голодали и не умели читать и писать.
Были ли Маркс и Милль прозорливее других? Или им просто повезло угадать масштабы грядущего богатства и его значение? До 1870 года человечество трясло решетку своей клетки. А после новые процессы – появление промышленных исследовательских лабораторий, корпораций в современном понимании и глобализация – впервые в истории человечества дали шанс решить проблему материальной нужды. К тому же экономика мира в тот момент стала по-настоящему глобальной. Как остроумно заметил Фридрих фон Хайек, рынок работает по принципу краудсорсинга: он стимулирует искать решения собственных проблем. После 1870 года он мог обеспечить владельцев ресурсов всем необходимым и желаемым.
Так путь к материальному изобилию и к утопии стал реальным и проходимым или скорее даже пробегаемым. Остальное должно было последовать. К 1914 году преобладающий пессимизм 1870-х годов казался устаревшим. Прошедшие десятилетия стали эпохой огромного экономического прогресса. Казалось, утопия близка: научные открытия будут делаться в промышленных исследовательских лабораториях, а затем распространяться корпорациями по всему миру.
Но началась Первая мировая война. Стало ясно, что неприятности – это не исключение, а правило. Людей не устраивало предложение рыночной экономики. Правительства оказались неспособны обеспечить стабильность и постоянный рост. Иногда народы предпочитали демократии авторитарных демагогов. Богачи и военные соблазнялись идеей господства. Технологии и новые формы управления сделали возможными тирании невиданных масштабов, а неравенство как между странами, так и внутри них продолжало расти. Демографический переход к низкой рождаемости и низкому приросту населения произошел быстро, но не достаточно быстро, чтобы предотвратить демографический взрыв двадцатого века, который создал дополнительные нагрузки и трансформацию общественного порядка.
А «глобальный Юг» все это время больше и больше отставал. Здесь производство сокращалось и экономика теряла инженерный и научный потенциал. Только после неолиберального поворота 1979 года некоторые страны Юга начали догонять богатый Север. А другим не повезло – они попали под влияние СССР и шли социалистическим путем весь двадцатый век.
«Глобальному Северу» посчастливилось после Второй мировой войны найти, как он считал, путь к утопии. Быстрый рост в период «Славного тридцатилетия» вдохновлял людей, но и поднимал планку ожиданий. Многие хотели большего. Правые считали, что процветание, которое делится слишком поровну, несправедливо и унизительно. Левые же считали, что даже под управлением социал-демократов рынок не дает желанной утопии. Так начался неолиберальный поворот, но и он не приблизил нас к идеалу.
К 2010 году мир стал в десятки раз богаче, чем был в 1870 году. И кто бы мог подумать, что с такими ресурсами человечество не сможет построить даже подобия настоящей утопии?
В начале книги я вспоминал персонажа Эдварда Беллами, который верил, что всеобщий доступ к музыке позволит добиться «пределов человеческого счастья». Король Яков I в свое время был единственным человеком в Британии, кто мог заказать «домашний» спектакль. Натан Ротшильд, самый богатый человек первой половины 1800-х годов, мечтал о том, чтобы излечить абсцесс. Сегодня мы производим несравненно больше с гораздо меньшими усилиями, чем в 1870 году, и создаем то, о чем тогда люди даже не мечтали. Но стало ли это достаточным?
К 2010 году мы поняли, что утопия не достигнута, а ее контуры потерялись из виду.
Движущей силой оставались промышленные исследовательские лаборатории, разрабатывающие новые технологии, корпорации, внедряющие их, и глобальный рынок, координирующий весь этот процесс. Но рыночная экономика признавала только права собственности, тогда как людям нужны были еще и поланьевские права на социальную поддержку, стабильность и достойный доход. История «долгого двадцатого века» учит, что материальные блага необходимы, но недостаточны для построения утопии. Кейнс точно подметил: главная задача – научиться жить разумно, приятно и хорошо.
Из четырех свобод по Рузвельту – слова, вероисповедания, от нужды и от страха5 – только свобода от нужды связана с материальным достатком. Остальные требуют других решений. Рынок не всегда дает то, что нужно, и часто порождает новые страхи и разочарования.
Союз идей Фридриха фон Хайека, Карла Поланьи и Джона Мейнарда Кейнса, воплощенный в послевоенной социал-демократии, стал лучшим событием из когда-либо достигнутых экономической мыслью. Но он не выдержал испытания на прочность. Отчасти потому, что одно поколение быстрого роста высоко задрало планку. А отчасти потому, что поланьевские права требовали стабильности и равенства, которые не могли обеспечить ни хайековско-шумпетерианская рыночная экономика созидательного разрушения, ни поланьевская же социал-демократия.
В районе 2000 года четыре события завершили «долгий двадцатый век» и положили конец ковылянию человечества к утопии. В 1990 году Германия и Япония успешно бросили вызов технологическому превосходству США, подорвав основы американской исключительности. В 2001 году вновь вспыхнул религиозный фанатизм, от которого, как казалось, мир уже избавился. В 2008 году Великая рецессия продемонстрировала, что мы забыли уроки 1930-х годов и оказались не готовы действовать решительно. И, наконец, с конца 1980-х годов мир так и не предпринял серьезных шагов по борьбе с глобальным потеплением. После этого история пошла по новому пути, для осмысления которого нужен уже другой рассказ.
То, что «долгий двадцатый век» завершился к 2010 году и не вернется, стало ясно 8 ноября 2016 года, когда Дональд Трамп выиграл президентские выборы. В этот момент стало очевидно, что ни одно из четырех ключевых явлений «долгого двадцатого века» не сможет повториться. Экономический рост в странах Северной Атлантики сильно замедлился – если и не полностью прекратился, то снизился по сравнению с темпами до 1870 года. Глобализация пошла вспять: ее почти никто не защищал, а противников нашлось много.
Кроме того, люди за пределами США перестали считать страну особенной, а ее правительство – надежным лидером на мировой арене. Это мнение только укрепилось в 2020 году, когда от COVID–19 в Америке погибло более 345,323 тысячи человек. Администрация Трампа, по сути, лишь разводила руками и тихо оправдывалась, что не виновата в этих смертях, ведь не могла предугадать появление «китайского биологического оружия». Ученые быстро создали сильные вакцины, но мир под руководством США
