Мы, вероятно, поедем с П. Л. в середине октября в Крым, в Ореанду, чтобы П. Л. немного отвлекся от лаборатории и отдохнул. Он совершенно погружен в опыты, мало что замечает, но все же мы были на Севильском цирюльнике в Большом. Женщины намного лучше поют мужчин, постановка обыкновенная, но приятно, что артисты когда поют арию, то прямо становятся лицом в зал — никакой „системы Станиславского“. Это очень хорошо действует. Выставка громадная. Есть костюмы и эскизы Гуттузо — очень живописные, еще некоторые интересные. Из старинных — во всех видах Бибиэно, который оставил неизгладимый след в итальянском театре, до сих пор многие декорации в его духе. Все-таки интересно и поучительно — наши девушки не так уж плохи! Встретили Вишневскую с Ростроповичем, я никак не ожидала, что она такого небольшого роста и такая рыжая! А он важно круглый…
Приложение
Коктебель, 1917 год
Постоянно у Волошиных в доме Анна Дмитриевна Байкова и ее сестра, молоденькая фельдшерица, приехавшая с фронта и застрявшая на юге. Из Петрограда приехал муж А. Д. — профессор Байков. Он обладал феноменальной памятью и очень любил литературу. У Волошиных была привычка проверять знакомых — достаточно ли понимают шутки, стоит ли с ними иметь дело.
На стене висела картина, как говорит А. Дм., почти абстрактная. Квадраты, углы, не поймешь что. К ней подводили тех, которых хотели проверить. Стоит Байков и спрашивает у Волошина: „Это что?“ — „Мой портрет, отвечает Волошин. — Похоже?“ — „Нет, что-то я ничего не пойму“. Но на этом разговор не кончился, говорили и спорили еще долго.
Через несколько дней все опять у Волошиных. Входит его мать, говорит, что приехала дама, у нее неполадки с насморком. Она просит, нельзя ли ей остановиться. Как думает Макс. Все принимают участие. Конечно, пригласить. Входит дама в большой шляпе, вуали, оригинальное платье, все необычно и странно. Все знакомятся. Она начинает осматриваться, подходит к картине, той, у которой был разговор с Байковым. Дама садится напротив А. Дм., и та вдруг замечает у дамы мужские ноги. Ан. Дм. была страшная хохотушка, она падает на диван, хохочет до слез.
Выясняется, что это Ходасевич!
Вы знали такой эпизод из жизни Вашего дяди?
Байковы очень сдружились с Волошиным, у нее до сих пор есть его стихи и этюды.
Это правда был Ходасевич? Или Ан. Дм. что-нибудь перепутала?
Вот Вам „история“ из „истории“ Вашей семьи…»
Валентина Михайловна — Анне Алексеевне
«8 ноября 1964 г., Москва
Дорогие Южане!
Вы не представляете себе, до чего мне было архиерейски приятно, что Анна Алексеевна мне позвонила по телефону! Я это прочувствовала „фибрами души“ и крохами моего интеллекта — остальное бренное тело не участвовало, ибо оно эгоист и чувствует только, что ему плохо.
Завтра будет врач, и я попрошу сделать мне всяческие анализы. Что-то разладилось в организме. Чувство, что нарушено какое-то равновесие в тех веществах, из которых мы все сделаны. Посмотрим, что выяснится.
Выпал снежок, но еще немного. Сегодня 7 гр. мороза. Достала из целлофанового мешка, с отвращением, шубу.
Красиво. Но я не выхожу, хотя бронхи и легкие давно прочистились.
Получила гостинцы из Ташкента — рис, курагу, изюм и целый ящик винограда.
Вдруг меня полюбили!?!
Хорошо ли это?
Я вас целую и еще благодарю за память.
Ваш преданнейший друг Валентина Ходасевич (из Антиквариата), с нетерпением ждущая Вас в Москве…»
Анна Алексеевна — Валентине Михайловне
[Январь — февраль 1965 г., Москва][170]
«Дорогая Валентина Михайловна!
Все, и особенно Петр Леонидович, настаивают, чтобы Вы согласились на дежурство около Вас ночью сестры. Согласитесь!»
«Дорогая Валентина Михайловна,
Нам всем так беспокойно, как Вы лежите в такой очень барачной обстановке, что П. Л. настоял, чтобы около Вас был ночью человек! Чем Вас кормить? Курицей? Икрой? Кефиром? Пирожками? Напишите, что Вам хочется, а то на больничном харче Вы совсем истощаете, а сейчас, вероятно, надо начинать есть. Конечно, в такой палате, как у Вас, лежать несладко, уж очень много народу. Ну, может быть, когда подправитесь, что-нибудь можно придумать. Может быть, Алим Матвеевич [Дамир] возьмет Вас к себе.
Все Ваши просьбы Манилов[171] будет стараться изо всех сил выполнять…»
«3 февраля 1965 г.
Дорогая Валентина Михайловна, сейчас говорила с Алимом Матвеевичем, после того как он Вас видел. Он остался доволен, говорит, что уже хорошо, что Вам не хуже!
Посылаю Вам кисель, чтобы пить, и всякую муру, которую Вы просили, конечно, что-нибудь и позабыто.
Все очень обеспокоены Вашим поведением. <…> Я сегодня была у Вас в комнате и привела ее в некоторый вид, убрала и покрыла газетами, чтобы все не так пылилось. <…>
Посылаю Вам 5 рублей, рублями, — это очень нужные деньги».
«8 февраля 1965 г.
Дорогой друг, как я сегодня обрадовалась — у Вас появились желания, и наконец, Вы решаетесь что-то есть. Я считаю дни, так же как и Вы, когда Вы из Вашего „кур де Миракля“[172] сможете выйти. Алим говорит, что, как только станет лучше, они не будут Вас задерживать. Но тут я буду Вас просить хоть некоторое время пожить у нас внизу, пока Вы окрепнете, чтобы не быть одной в Вашей комнате. Я обещаю торжественно (!), что буду исполнять все, что Вы считаете нужным. Не буду „давить“ на Вашу психику, но только согласитесь, что это очень нужно. Успокойтесь, это П. Л. сам, до моего вмешательства, сказал: „что если В. М. поживет у нас внизу, как ты думаешь?“ Теперь уже можно начать думать, как Вам начать по-настоящему поправляться. Напишите мне, что Вы думаете на этот счет. Я все время мучаюсь, что Вы находитесь в таких „Мираклях“. Я хорошо знаю, что это такое, но ведь для Вас это все, как художника, во много раз страшнее. Но теперь только одно — скорее выбираться, поэтому давайте придумаем, как это лучше сделать — что есть, что пить, что нужно из дома принести. Не думайте, что это беспокойство, беспокойство в душе все время о Вас, дорогой, бесценный друг, и когда Вы начинаете желать опять жить — это все, что мне надо. Я думаю о Вас беспрерывно, все напоминает Вас: сегодня в Кунцеве — дом красный с белыми арками кругом окон, с Вами ехали и увидели вместе. Много мысленно написано томов к Вам писем, но они только в душе, на бумагу не могут вылиться. Хоть бы скорее Вы выбрались из больницы, только выходите, а там, как говорит наш Сережа, „что-нибудь придумаем“.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
