— Я начинаю понимать, почему мой друг не пришел на встречу со мной в таверну. Вы уверены, что он не убит, сэр Теодор?
— Мертвый не станет размахивать саблей и вопить. Возможно, у него несколько минут кружилась голова, но я знаю, что он жив. Зачем бы я стал предлагать вам писать мертвому человеку?
Филельфус сказал доброжелательно:
— Хотя вы не благородного происхождения, или думаете, что это так — кто может быть уверен в подобных вещах? — и не можете дать слово дворянина, на меня произвело впечатление ваше честное лицо и я не сомневаюсь, что вы сдержите честное слово, если захотите дать его. Обещайте мне не пытаться бежать до получения выкупа, и вы больше не увидите стражников.
— Я обещаю, сэр.
— Хорошо, — сказал граф. — Теперь я могу добавить кое-что, о чем не упоминал раньше, хотя и не сомневался в вашей честности. Вы, очевидно, не горите желанием снова встретить убийц от Оглы; мой замок в этом отношении — самое безопасное место в империи. Ни он, ни его люди никогда не войдут сюда.
— Это практичный повод, чтобы сдержать мое слово, сэр, хотя я и так не нарушил бы его.
— Я не сомневался в вас ни одного мгновения. Но у нас говорят, что человек, честно предупрежденный об опасности, честен вдвойне.
Глава 26
Повязка пристала к руке Пьера, и когда он снимал ее, чтобы писать, куски кожи оторвались вместе с тканью. Это было очень болезненно, и письмо, когда он закончил его, было так измазано кровью, что он отбросил его и вынужден был написать другое. Сэр Теодор наблюдал за ним, его суровое лицо смягчилось и выражало симпатию. Во второй раз Пьер прикрыл пергамент от крови куском ткани. Его почерк можно было распознать, хотя он был неуверенным, как будто Пьер совершил путешествие во времени назад, в свое школьное детство в Руане. Молодой грек выражал свою симпатию; Пьер без особых любезностей вручил ему послание, по необходимости короткое.
— Я сомневаюсь, сможет ли сэр Джон добыть столько денег, — сказал он. — Не просите меня больше писать письма. Если вы захотите проверить, что я написал, покажите письмо священнику. Я написал на латыни, так что священник сможет его прочитать.
— Я верю вам, Питер. Наши священники не любят латынь. И что может сделать Джон Джастин, даже если вы написали: «Убейте этого человека»? Со мной будут мои люди. А если бы их и не было, итальянец вряд ли причинил бы мне вред, если он хочет вновь увидеть вас живым.
— Капитан, наверное, находится на борту своего корабля, — заметил Пьер. — Если он узнает человека, укравшего ошейник, тому не поздоровится.
— Он не узнает. Я оставлю этого человека здесь. Я бы хотел, чтобы вы забыли об этом ошейнике, Питер. Повторяю, мы не грабители. Я бы вернул его сегодня, если бы не опасался понапрасну осложнить получение выкупа за вас. Даю вам слово, если хотите, в дополнение к обещанию моего благородного отца, что вам вернут ошейник вместе с вашим освобождением. На самом деле, — добавил он саркастически, — если это доставит вам удовольствие, я вам отдам его сейчас. Вы можете любоваться на него или надеть его на шею.
— Хорошо, — отозвался Пьер.
— Что хорошо?
— Я сказал: хорошо, я возьму его.
— Сейчас принесу. — На лице Теодора отразилось негодование, когда он выходил из комнаты. Вернувшись, он бросил ошейник на стол перед Пьером. — Купцу, возможно, доставит радость ощутить серебро в своих руках. Может быть, вы хотите пересчитать блестки?
Пьер тщательно осмотрел ошейник, изнутри и снаружи. Затем он оттолкнул его от себя.
— Можете забрать его обратно, — сказал он.
Теодор выглядел совершенно озадаченным.
— Что вы искали? — спросил он.
— Кровь.
— На ошейнике нет крови.
— Я вижу. Слава Богу.
Теодор взял ошейник.
— Извините за то, что я сказал про блестки, Питер. Если сэр Джон так же любит вас, как вы его, полагаю, что не придется долго ждать выкупа. Я немедленно отправляюсь в Трапезунд с вашим письмом.
— Очень хорошо, сэр.
Теодор свернул письмо в трубочку и спрятал в кошелек. У двери он задержался на мгновение и улыбнулся.
— Вы, по-видимому, не очень бдительный купец. Если бы вы сосчитали блестки, то их бы оказалось четырнадцать. Одна отскочила во время драки; я сожалею об этом.
— В самом деле? — с улыбкой воскликнул Пьер. — Я позорю свою профессию!
Обещание Пьера не пытаться бежать обернулось большой практической выгодой для сэра Теодора. Он оставил замок почти без мужчин, взяв их с собой в город. Остались только кухонный персонал, стражники у моста и камердинер графа. И, разумеется, Джон, укравший ошейник.
Прошла неделя и Пьер, который с самого начала не представлял, как Джастин сможет собрать деньги для выкупа, начал опасаться, что капитан не смог сделать это. Он ни на мгновение не сомневался, что в этом случае граф может продать его Оглы.
Стефания несколько раз перевязывала ему руку. Когда он снял повязку, чтобы написать письмо, все раны открылись и заживали очень медленно. После его первого искреннего признания Стефании, что он, как и все, ненавидит боль, он стеснялся сказать, что рука еще болит и потихоньку в ее отсутствие опускал руку в холодную чистую воду родника у стены замка и упражнял ее.
От обнесенного камнем родника шел миниатюрный акведук, подававший воду в желоб, достаточно большой, чтобы из него могли пить верблюды в караван-сарае. Последний представлял собой прямоугольную постройку из камня. Четыре стены ограничивали большую площадку, занимавшую почти столько же места, как сам замок. На площадке рядами располагались коновязи и конюшни. Здесь были также несколько круглых углублений для разведения огня, огороженных каменными барьерами. Над ними располагались длинные вертела, на которых можно было зажарить целого барана. Один конец караван-сарая был отгорожен от остальной территории низкой стеной, преграждающей доступ животным. Эта часть имела навес, под которым легко могли расположиться на отдых сотни людей. К потолку были подвешены на бечевке несколько страусиных яиц, напоминающих язычникам, что здесь, как и на родине, божье провидение всегда с ними. Яйцо страуса было хорошо известно как символ процветания и достатка. Торговцы в конце путешествия воспринимали его с глубоким почтением.
Как все восточные караван-сараи, этот был сооружен, чтобы приютить и защитить караван, когда он останавливался на ночлег, но это не была гостиница европейского типа, потому что здесь не было хозяина, повара, обслуживания. Путешественники с Востока сами готовили себе постели и еду из провизии, привезенной с собой. Пьер понимал, что караван-сарай мог служить удобным источником дохода для графа, если бы только не был расположен так близко к городу.
