И что? — жест почти агрессивен в своем пренебрежении.
И то. Может, тебе стоит взять Айви с собой? — предлагаю я, внимательно следя за его реакцией. — Хотя бы в центр ухода. Если кто-то будет рядом, это может...
Всё его тело каменеет, а взгляд становится таким, что им можно краску со стен сдирать. Нет.
Почему нет?
Плохая идея. Его знаки становятся всё меньше, теснее, будто он пытается физически сжаться, несмотря на свои габариты.
В клинику? — настаиваю я, потому что кто-то должен. — Она могла бы подождать в машине...
НЕТ. На этот раз жест настолько резкий, что я боюсь, как бы он не разбудил Айви. Но она лишь что-то бормочет во сне и зарывается поглубже мне в грудь.
Поговори со мной, — прошу я знаками. — Что происходит на самом деле?
Он долго смотрит на меня, и в этих синих глазах застыло нечто, слишком похожее на самоненависть, чтобы мне было спокойно. Затем, медленно и болезненно, он показывает: Не хочу, чтобы она видела.
Видела что?
Моё лицо.
Признание повисает между нами, тяжелое, как свинец. Я знал, что это всплывет — у него всегда так, — но в груди всё равно щемит.
Она уже видела часть, — мягко напоминаю я. — На чердаке ты сказал...
Часть, — его жест пропитан горечью. — Случайность. Маска соскользнула.
Но не всё лицо целиком?
Он качает головой, и в этом движении столько стыда и отвращения к себе, что мне хочется во что-нибудь врезать. Желательно по всему миру, который заставил его поверить, что его есть за что стыдиться. Пришлось бы вышибить дух из всей чертовой планеты.
Ты когда-нибудь позволишь ей? — спрашиваю я.
Вопрос заставляет его замереть. Я вижу, как он борется с собой — та внутренняя война между надеждой и страхом, что бушует в нем с того дня, как наши родители его приютили. Его руки поднимаются, опускаются, снова поднимаются.
Нет.
В этом жесте нет вызова. В нем поражение. Чистое, сокрушительное признание того, что так будет всегда.
Призрак...
Она закричит, — знаки становятся острее, злее. — Все кричат.
Мне бы хотелось сказать ему, что я не кричал. Боже, как бы я хотел. Но я кричал. Я был ребенком — мы оба были, — но я сделал это. И я знаю, что он помнит тот день так же отчетливо, как и я.
Мы возились на заднем дворе, боролись и играли, как это делают мальчишки-альфы. Он уже тогда был массивным, его было невозможно одолеть, если он тебя схватил. Он прижал меня к земле, издавая этот свой рычащий смешок, пока я пытался вывернуться, и его синие глаза ярко светились над такой же синей банданой.
Сдаешься? — показал он одной рукой.
Никогда.
Мне удалось вырваться ровно настолько, чтобы схватить его за волосы. Просто хотел получить опору, попытаться его перевернуть. Я не хотел срывать бандану. Я не хотел издавать тот звук, который издал.
Как и все остальные, я тогда тоже подумал, что он монстр.
Вина захлестывает меня — холодная и свежая, как змея, разворачивающая кольца в груди. Я до сих пор вижу это как наяву. Мой брат лихорадочно показывает «прости, прости, прости» одной дрожащей рукой, другой закрывая лицо, и пятится в тени гаража, а с пальцев капает кровь — он в панике прокусил себе язык.
Я кричал ему подождать, но он уже исчез. Он не выходил три дня. Даже ради еды. Мама оставляла тарелки у его двери, к которым он не прикасался. Когда он наконец вышел, на нем была новая маска — плотнее, темнее. И он больше никогда не позволял мне увидеть свое лицо.
Дай ей шанс, — показываю я наконец, стараясь вложить всю свою убежденность в движения рук. — Она не такая, как другие. Она вмазала Валеку гребаным огнетушителем. Она жила в технических туннелях. Она сильная.
Не то что я. По крайней мере, не такой, каким я был тупым пацаном.
Но он уже закрывается, этот невидимый барьер падает за его глазами. Руки опускаются вдоль туловища — разговор окончен. Я знаю этот взгляд. Можно продолжать давить, но это будет как разговор с кирпичной стеной, которая в лучшем случае иногда рычит.
Айви шевелится между нами, издавая тихий звук, нечто среднее между зевком и мурлыканьем. Её запах жимолости — всё еще с привкусом угасающей сладости течки — заполняет пространство, пока она потягивается, как кошка, прижимаясь к нам обоим.
— Утро, — бормочет она охрипшим со сна голосом. Океанские глаза приоткрываются, затуманенные и мягкие в раннем свете. — Который час?
— Рано, — отвечаю я, не в силах удержаться и не убрать прядь волос с её лица. — Можешь еще поспать.
— М-м, нет, — она приподнимается на локте, переводя взгляд с одного на другого с растущим пониманием. — Вы двое говорили обо мне.
Это не вопрос. Гребаная омежья интуиция.
— Говорили о планах на день, — увиливаю я. — У Призрака дела.
Она поворачивается к нему, и я вижу, как меняется всё его поведение. Там, где тридцать секунд назад он был напряжен и замкнут, сейчас он... мягкий. Осторожный. Его руки движутся, показывая медленные, простые знаки, за которыми она может уследить.
Ты останешься здесь?
— Я могла бы поехать с тобой, — тут же предлагает она, и я не пропускаю того, как в её глазах вспыхивает надежда.
Призрак качает головой, но делает это нежнее, чем когда отказывал мне. С-К-У-Ч-Н-О… В-Р-А-Ч-И…
Он пишет ей слова по буквам, чтобы она понимала, замечаю я.
— А как же твоя мама? — тихо спрашивает Айви. Не ради себя, я вижу. А чтобы поддержать его. — Я могла бы...
Руки Призрака застывают в воздухе. Он смотрит на меня, потом снова на нее, и я вижу момент, когда он сдается. Потому что об этом просит она.
Возможно. Жест неохотный, вырванный из него как признание.
Я в шоке, что она получила это «возможно». Я предложил то же самое пять минут назад, и меня отшили так, будто я предложил привести с собой духовой оркестр. Но ради неё? Возможно. Ну конечно. Он влюблен, даже если сам этого еще не осознает.
— Ладно, — она не давит дальше, что показывает — она учится его понимать. Вместо этого она придвигается ближе, прислоняясь лбом к его груди. — Как скажешь. Как тебе будет нужно.
Звук, который вырывается у него — приглушенный маской, но всё же слышный — это чистая, блять, тоска. Его массивные руки обхватывают её, как всегда бережно, словно она сделана из тончайшего стекла, несмотря на то, что мы все знаем: при должной мотивации она могла бы убить альфу голыми руками. И, судя по всему, была к этому близка.
Они остаются так на мгновение, прежде чем Призрак отстраняется, быстро жестикулируя: Нужно собираться.
— Мы сначала закажем завтрак, — предлагаю я. — То место на углу доставляет, верно?
Н-Е Х-О-Ч-У Е-С-Т-Ь, — показывает он, уже сползая с кровати. Я знаю, что это ложь. Мы альфы. Я уже сам подыхаю от голода.
— Призрак... — начинает Айви, но он уже идет в ванную, собирая вещи с механической эффективностью. Классическая тактика избегания.
Она смотрит на меня, и в её глазах плещется тревога.
— С ним всё будет в порядке?
— Будет, — лгу я, потому что что еще я могу сказать? Что эти визиты каждый раз уничтожают его? Что он вернется с таким видом, будто из него выскребли всё нутро ржавой ложкой? — Это просто... тяжело для него.
Призрак выходит из ванной, одетый в темно-серые джинсы и черное худи, в котором он выглядит еще более угрожающе, чем обычно. Как и перчатки без пальцев, закрывающие шрамы на кистях. Шрамы от тщетных попыток защитить лицо от кислоты и шрамы от последующих операций.
Он задерживается у кровати, его руки мелькают в быстрых, резких знаках, предназначенных только для меня:
Присмотри за ней.
Всегда, — отвечаю я жестами, и я не шучу.
Он поворачивается к Айви, и мгновение они просто смотрят друг на друга. Затем она вскакивает на колени на кровати, тянясь к нему. Он наклоняется — низко наклоняется, — и она прижимается своим лбом к его, обхватив ладонями его лицо в маске с такой нежностью, что у меня в груди становится тесно.
