Внедорожник крутит, лопнувшая шина вгрызается в землю. Теперь мы скользим боком, мир кренится под невозможным углом. Через пассажирское окно я не вижу ничего, кроме неба, а через свое — только грязь и камни, несущиеся нам навстречу.
— Группируйся! — кричу я, хотя группироваться, блять, не обо что.
Мир переворачивается набок.
Потом вверх дном.
Потом снова набок.
Внедорожник переворачивается, металл визжит, стекла разлетаются вдребезги. Я бьюсь головой об окно, а плечом врезаюсь в дверь так сильно, что из глаз сыплются искры. Всё вращается, кувыркается, сплошной хаос, шум и привкус меди во рту.
Мы влетаем в канаву с последним, зубодробительным хрустом, приземлившись на крышу. Я вишу вверх ногами на ремне безопасности, как хорошенько отбитая пиньята, только вместо конфет из разбитой пульсирующей губы и кучи других порезов капает кровь.
— Чума? — хриплю я, моргая сквозь пелену.
Лучше бы ему быть в порядке. Ему лучше...
— Ты водишь так, будто у тебя, блять, бешенство, — огрызается Чума, потому что, а как же иначе. Даже вися вверх тормашками в разбитом в хлам внедорожнике, ему обязательно нужно побыть критиком.
По крайней мере, он жив.
— Ты сейчас, блять, серьезно? — огрызаюсь я в ответ, возясь с ремнем безопасности. Его намертво заклинило, да и места изначально было немного. — Ты хоть когда-нибудь перестаешь быть такой долбаной Девой? Мы лежим вверх дном в канаве, чувак! Сейчас не время для твоей херовины с оценкой моих навыков!
Повисает пауза. А затем самым оскорбленным тоном, который я когда-либо от него слышал, он цедит:
— Что значит — Девой?
— А что? — я наконец-то отстегиваю ремень и неловко падаю на то, что раньше было пассажирской дверью. Болит всё. — Ты что, НЕ Дева? Потому что только Дева стала бы ныть из-за такой херни, когда мы валяемся кверху пузом в ебаной канаве...
— Дева, но это ничего не значит! Гороскопы — это бред, Виски! — огрызается он.
— Слова истинной Девы, — кряхчу я, пытаясь сориентироваться, чтобы упереться ногами в лобовое стекло.
Это заставляет его заткнуться.
Лобовое стекло уже покрыто паутиной трещин, и хватает всего двух сильных ударов пяткой, чтобы выбить остатки, осыпающиеся дождем мелких кубических осколков. Салон начинает наполняться дымом — дело дрянь, — и я слышу, как Чума возится со своим ремнем рядом со мной.
— Выбраться можешь? — спрашиваю я, тяжело дыша.
— В процессе, — сквозь зубы отвечает он, его длинные волосы метут по крыше внедорожника, пока он извивается на сиденье. Раздается металлический щелчок, а затем он двигается со своей обычной кошачьей грацией, несмотря на то, что его только что прокрутило как в стиральной машинке. — Иди. Я прямо за тобой.
Я переворачиваюсь на живот и протискиваюсь сквозь оконную раму, игнорируя стекло и металл, впивающиеся сквозь джинсы и куртку. Спина кричит в знак протеста — точно что-то потянул, — но мне удается наполовину выползти на землю.
Когда я поднимаю взгляд, то вижу лишь итальянские кожаные туфли Валека.
— Дерьмо! — я пытаюсь отползти обратно во внедорожник, но он хватает меня за волосы и вытаскивает наружу. Я умудряюсь извернуться, чтобы заехать ему в челюсть, но он мгновенно оказывается на мне, вонзая колено мне в солнечное сплетение. Весь воздух со свистом вырывается из моих легких.
Его лицо нависает в дюймах от моего, серебристые глаза дикие от ярости.
— Какого ХУЯ вы, два урода, потащились за мной домой?! — ревет он, прижимая лезвие выкидного ножа к моему горлу.
Чума хватает Валека за спину его кожаной куртки. Он швыряет его на внедорожник с заряженной адреналином силой.
— Слезь с него нахуй!
— Мой герой, — хриплю я.
И тут начинается кромешный ад.
Валек бросается на Чуму с ножом, но Чума просто делает шаг в сторону и всаживает локоть ему в ребра. Валек отвечает быстрым апперкотом прямо в челюсть Чумы, на мгновение оглушая его. Я вскакиваю на ноги и, как бык, бросаюсь на этого ублюдка, врезаясь ему в поясницу. Мы катимся вниз по канаве в клубке конечностей, и он наносит удар лезвием, распарывая мою коричневую кожаную куртку так, словно он только что пытался, блять, выпотрошить меня.
— Это моя любимая куртка! — рычу я, придавливая его своей немалой массой и обхватывая рукой за горло, сжимая до тех пор, пока у него не хрустнула шея. — И мой любимый, блять, альфа!
Валек разрывает мой захват движением, которого я даже не успеваю заметить, перекидывая меня через плечо. Я с силой бьюсь о землю, и вдруг он снова оказывается сверху, его рука комкает ворот моей рубашки.
— Езжайте. Домой, — рычит Валек мне в лицо, прежде чем внезапно отпустить меня, оттолкнув, и пойти спиной вверх по канаве. Он смахивает кровь, сочащуюся из разбитой губы, тыльной стороной ладони, рыча себе под нос что-то по-русски, а затем направляет острие ножа на нас с Чумой. — Если я еще раз поймаю кого-то из вас, придурков, за этой херней — вы трупы. Усекли?
— Усекли, — ровным тоном отвечает Чума.
— Ага, — цежу я сквозь зубы. — Поняли.
Я никогда не умел врать, и по тому, как кривится его губа перед тем, как он поворачивается к своему седану, я понимаю, что он мне не верит, но он не развивает тему.
Его буксующие колеса поднимают облако пыли, от которого я кашляю, с трудом поднимаясь на ноги и топая обратно вверх по склону канавы, сплевывая кровь в грязь. Моей кожаной куртке конец, а плечо болит так, будто по нему прошлись кувалдой. Но я слишком зол, чтобы волноваться о таком дерьме прямо сейчас.
Я разминаю ноющую шею и показываю средний палец, надеясь, что этот психопат с ножом увидит его, пока уносится по горной дороге.
— Ты в порядке? — спрашивает Чума, подходя ко мне.
— Ага, — бормочу я. — Ты?
— Буду, когда приму самый долгий и горячий душ в своей жизни, — говорит он, стряхивая грязь с одежды и вытаскивая лист из моих волос, будто это имеет значение после того, как мы кубарем катились по ебаной канаве. — Сначала вызываем эвакуатор, говорим им, что наехали на разбитую пивную бутылку, и проверяемся в больнице. Потом бронируем гостиницу. Первый рейс домой завтра в девять утра.
— О, нет. Мы пока не едем домой, — говорю я с тихим смешком, разминая ноющую шею, а затем костяшки пальцев. — Это дерьмо только начинается.
Чума отрывает взгляд от телефона. Он уже гуглит эвакуаторные компании Нортвика.
— Ты, должно быть, шутишь. Это безумие, Виски. Он знает, кто мы такие. Он угрожал убить нас. Мы закончили.
— Ни хера мы не закончили. Мы приперлись в Канаду, чтобы выяснить, что этот мудак затевает, и я не собираюсь возвращаться домой с поджатым хвостом только потому, что он пробил нам шину и помахал ножиком.
— Он не просто помахал им! — огрызается Чума, указывая на мою испорченную куртку. — Он чуть не выпотрошил тебя, как рыбу!
— Ага, ну, у него же не вышло, верно? И теперь мы знаем, что ему есть что скрывать. Иначе с хера ли бы он так отреагировал?
Чума смотрит на меня так, будто я совсем свихнулся. Может, так оно и есть. Но то, как Валек перешел от нуля до режима убийцы, говорит мне, что мы напали на что-то крупное.
— У нас нет машины, — отмечает Чума, бешено жестикулируя в сторону нашего перевернутого внедорожника, который сейчас дымится так, будто может загореться в любую секунду. — Мы хрен знает где. Мы истекаем кровью. А наша цель только что предельно ясно дала понять, что будет, если мы продолжим за ней следить.
— Значит, пойдем на компромисс. Мы проверим головы в больнице, чтобы убедиться, что мозги не пострадали после аварии. Тут я уступаю. Но потом мы возьмем другую тачку. Приведем себя в порядок. И будем, блять, более осторожными, — я топаю вверх по оставшейся части канавы, игнорируя то, как моя спина кричит в знак протеста. — Мы вернемся до субботней игры. С охренительным джетлагом, но... обещание скаута.
— Скаутское слово чести.
— Вот это тот Чума, которого я знаю, — говорю я, ухмыляясь ему.
