Но вдруг приходит Андерсон-сама, и ей становится спокойно, как когда-то с Гендо-самой. Она понимает, что ее научили так реагировать, но ничего не может с собой поделать и, улыбаясь, разглядывает освещенные лампой со светляками гайдзинские черты — такие странные среди моря тайских и нескольких японских лиц, осведомленных о ее существовании.
Как уже повелось, не обращая на Эмико внимания, Андерсон-сама идет к Райли, и она понимает: после выступления проведет ночь в безопасном месте, впервые с начала рейдов не будет в страхе ждать белых кителей.
Однако в этот раз Райли является к ней тут же.
— Похоже, ты нашла верный подход. Фаранг хочет выкупить тебя сегодня пораньше.
— А выступление?
— Не нужно, он заплатил.
С большим облегчением Эмико бежит сменить одежду и вскоре уже мчится вниз по ступеням. Райли устроил так, что кители приходят в определенное время, поэтому в Плоенчите ей сейчас спокойно. Тем не менее она осторожничает: до того как все утряслось, прошло три рейда, и не один собственник был избит, прежде чем нашел общий язык с министерством, — но только не Райли, который, похоже, обладает сверхъестественной способностью понимать работу бюрократов и военных и улаживать с ними отношения.
Андерсон ждет на улице в пропахшей табаком и виски рикше. Отросшая за день щетина придает лицу суровый вид. Она кладет голову ему на плечо.
— Я ждала.
— Прости, что так долго. Не все сейчас гладко.
— Я скучала по тебе, — говорит Эмико и, к своему удивлению, понимает, что это правда.
Они не спеша едут по ночным улицам. Мимо сумрачными громадами неторопливо бредут мегадонты, вспыхивают силуэты чеширов, горят свечи, спят целые семьи; рикша проезжает мимо группы белых кителей, но те не обращают внимания — заняты очередной овощной лавкой. Над дорогой мерцают зеленые огоньки газовых фонарей.
Андерсон-сама кивает в сторону патруля.
— У тебя все в порядке? Эти приходят?
— Поначалу было трудно, сейчас уже проще.
Во время первых рейдов царила паника. Кители врывались внезапно, взлетали по лестницам, устраивали облавы на «мам», перекрывали незаконные газовые рожки. Верещали трансвеститы-ледибои, хозяева помещений бросались искать деньги, пытались откупиться, но налетчики взяток не брали, пускали в ход дубинки. Эмико жалась за спины девушек, стояла, как статуя, а кители ходили по бару, выискивали нарушения и грозили бить всех, пока не заплатят. Ни капли снисхождения — лишь ярость от гибели Тигра и большое желание проучить всех, кто когда-то смеялся над министерством.
Эмико едва не обмочилась от ужаса — думала, Канника вот-вот вытолкнет ее вперед, сдаст, не упустит возможности погубить.
Райли же расшаркивался: устроил целый спектакль перед тем, кому регулярно платил. Некоторые — Суттипонг, Аддилек и Тханачай — пристально глядели на Эмико (эти прекрасно знали, что здесь есть пружинщица, даже как-то пробовали ее), думали, стоит ли разоблачать. Каждый исполнял свою роль, а она ждала, когда Канника оборвет фарс, укажет всем на ту, которая служит поводом для щедрых взяток.
От этого воспоминания ее передергивает.
— Сейчас уже проще.
Рикша подъезжает к зданию, где живет Андерсон-сама. Он выходит первым, смотрит, нет ли поблизости кителей, и ведет девушку внутрь. Охранники у дверей старательно отводят глаза. На обратном пути надо дать им на чай, чтобы наверняка не вспомнили. Она им отвратительна, но, пока ведет себя уважительно и платит — не сдадут. Правда, учитывая нынешнюю нервозность белых кителей, денег надо больше — иначе никак.
Лифтерша — выражение лица нарочито бесстрастное — громко называет их примерный вес.
Обнявшись, они входят в покой его квартиры. Эмико, к своему удивлению, счастлива оттого, что Андерсон-сама рад ей, касается ее и хочет касаться снова и снова. Она уже забыла, что значит выглядеть как человек и быть почти уважаемой. В Японии, глядя на нее, люди не испытывали неловкости, а тут она постоянно чувствует себя животным. До чего хорошо знать, что тебя любят — пусть даже ради тела.
Его пальцы скользят по груди Эмико, ниже, по животу, мягко скользят между ног, потом глубже. Она рада, что все идет так гладко, что сейчас он познает ее; льнет к Андерсону-саме — их губы находят друг друга — и на время совершенно забывает, что ее называют пружинщицей и дергунчиком, на мгновение чувствует себя настоящим человеком, растворяется в прикосновениях, в спокойствии исполнения долга и удовольствия.
Но после слияния вновь накатывает уныние.
Андерсон-сама заботливо приносит утомленной девушке стакан прохладной воды, обнаженным ложится чуть поодаль, чтобы не греть и без того разгоряченное тело, и спрашивает:
— Что случилось?
Эмико старательно изображает всем довольного Нового человека.
— Ничего. Ничего, что можно было бы изменить. — Говорить о своих нуждах почти невозможно, противоестественно, сенсей Мидзуми за такое, пожалуй, побила бы.
Андерсон-сама смотрит на нее нежно — слишком нежно для того, чье тело исполосовано шрамами. Эмико знает наизусть каждый загадочный и грозный след на этой бледной коже: тот, морщинками, на груди, видимо, от лезвий пружинного пистолета, на плече, похоже, от мачете, а те, что на спине, явно оставлены кнутом. Только об одном, на шее, ей известно наверняка — этот был получен на фабрике.
— Так в чем же дело? — Андерсон-сама осторожно трогает ее.
Эмико откатывается в сторону и, с трудом перебарывая смущение, говорит:
— Белые кители… Они никогда не позволят мне покинуть город. А еще Райли-сан платит за меня теперь очень большие взятки и тоже ни за что не отпустит.
Андерсон-сама молчит. Слышно лишь, как дышит — тихо и ровно. Эмико уже готова сгореть от стыда.
«Глупая пружинщица. Радуйся тому, что тебе дают сейчас».
Повисает долгая пауза. Наконец он спрашивает:
— Думаешь, Райли не убедить? Все-таки деловой человек.
Эмико прислушивается к его дыханию — может, он хочет купить ей свободу? Будь Андерсон-сама японцем, такое молчание можно было бы понять как осторожное предложение.
— Не знаю. Райли-сан любит деньги. И еще, по-моему, любит смотреть, как я мучаюсь.
Она выжидает, ловит любой намек на ход его мыслей, но Андерсон-сама больше ни о чем не спрашивает, и догадка остается догадкой. Эмико чувствует жар его тела совсем близко. Он хочет услышать еще что-то? Если не отвечает человек воспитанный — это равнозначно пощечине, однако гайдзинам чужды такие тонкости.
Эмико собирается с духом — заложенные генами, вбитые муштрой непреложные законы душат ее слова — и, превозмогая унижение и собачью покорность, продолжает:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
