Читаем без скачивания Вопросы жизни Дневник старого врача - Николай Пирогов

— Да просто потому, князь, — отвечал я, — что университет не корпус; впрочем, и у вас, в корпусах демонстрируют.

1 П.Д.Калмыков (1808–1860) — профессор энциклопедии, законоведения и русского государственного права в Петербургском университете, училище правоведения и лицее.

322

— Как? Где?

— А в Полтаве.

— Да — а. Это, знаете, учителя гимназические; ведь теперь все хотят демонстрировать.

И это же, или почти это сказал мне и государь, очевидно, по наговорам и доносам недалекого шефа жандармов.

И всякий раз, когда государь осматривал какое — нибудь учебное учреждение округа, он замечал первым делом: «Дай Бог, чтобы учение впрок пошло».

Эти слова, слышанные мною из уст государя неоднократно, врезались у меня в памяти. Почему, рассуждал я тогда, глава государства прежде всего опасается вреда от учения? Как бы прежде всего ожидает его от нашей учащейся молодежи? Отчего такое недоверие? Да, недоверие это было сильно внушено государю. Я это заключаю еще и из того, что при представлении моем ему в Киеве, когда я сказал ему, что студенты ведут себя безукоризненно, он как — то недоверчиво посмотрел на меня. Между тем, я, по совести, не мог ничего другого донести о студентах. Демонстрации более года после истории с полковником никакой не было, на лекциях и публичных собраниях было всегда спокойно, польская революционная пропаганда еще не кружила заметно головы, да следить за этим было дело тайной полиции, а мне ничего не сообщалось. Без сомнения, потом с каждым годом недоверие и предубеждение правительства к молодежи не могло не увеличиваться. Время с каждым днем делалось туманнее и смутнее, и молодежь все более и более отталкивалась административными распоряжениями от правительства и все более и более попадала в сети подпольных, а нередко и сверхпольных пропагандистов.

В последние же 15 лет, с разными преобразованиями в учебном ведомстве Толстого, образовалось уже какое — то озлобление с скрежетом зубовным. Начальство и учащаяся молодежь принялись, как будто взапуски, друг другу солить. Дошло до виселицы. Моралисту и беспристрастному наблюдателю событий, sine ira et studio1, кинется прежде всего в глаза тот замечательный факт, что именно наша молодежь оказалась наиболее склонною к принятию самых крайних, самых разрушительных и губительных учений. Казалось бы, ей именно и следовало бы довольствоваться тем, не малым, впрочем, прогрессом, на путь которого вывел уже Россию покойный государь. Так нет, сразу давай все переворачивать. La bourse ou la vie2.

Это явление я объясняю, как я уже говорил, предшествовавшим беспардонным гнетом, мучительно действовавшим в особенности на молодое впечатлительное поколение; из него успели уже образоваться целые группы людей, передававших при каждом удобном случае свою затаенную ненависть к невыносимому, по их убеждению, положению и следующему за ними поколению. Были, например, в царствование

Без гнева и пристрастия (лат.). Кошелек или жизнь (франц.).

322

Николая достоверные случаи передачи своих затаенных чувств в таком роде. Учитель русской истории читает о царствовании Николая по Ус — трялову; по окончании урока собравшимся около него старшим ученикам говорит вполголоса: «Не верьте, господа, ничему, что я вам читал, все наврано, приходите ко мне, я вам передам правду — матку». И на такой — то крепко сдавленный горючий материал да коммунарная пропаганда, зовущая переворотить свет вверх дном!

Мудрено ли, что пересушенное под прессом сено легко загорается и горит неудержимо дотла. Мораль та, что человеческую свободу нельзя сушить как сено; особливо осторожно надо обращаться с свободой молодой души; ей неудержимо хочется быть нараспашку; и для нее нужна не регулированная дисциплина, как советовал еще недавно один начальник края при представлении ему университетского начальства, а «регулированная свобода». Но теперь не до морали и не до советов. Не надо ни на минуту забывать, что мы живем во время, когда страшная нравственная миазма успела уже свить гнездо в культурном обществе и грозит сделаться поветрием. Я не верил прежде рассказу одного приближенного к покойному государю Николаю немца (едва ли это не был сам д — р Мандт), но теперь, после страшного события 1–го марта, рассказ этот мне сделался почему — то вероятным. Немецкий доктор мне сказывал, что на императора в начале 1850–х годов находили минуты какой — то душевной тревоги и он, смотря на детей, будто бы говорил: «Что — то будет с ними и что им предстоит?» Доктор, я помню, рассказывая, прибавил: «Das ist le mouton noir des Kaisers»1. Не было ли это тайное предчувствие о судьбе Александра II?

Да, не даром всех государей заставлял задумываться 1848 год. Уличные битвы июльских дней в Париже были предтечами битв коммуны 1871 года с государственною властью.

Недаром Бисмарк не благоволил к правительству Тьера2 и способствовал республике, устранив поэтому и Арнимаъ.

Бисмарк предвидел, что при республике коммуна рано или поздно выплывет опять наружу и вооружит против Франции все монархии. Но эти расчеты едва ли окажутся верными. Прежде чем все государства согласятся действовать вместе против распространения заразы, деятельная и, как видно, крепнущая коммуна успеет своею пропагандою много испортить внутри всех этих государств.

Про немецких солдат я читал в газетах, а про французских слышал от одного из бывших членов нашего посольства в Париже, что там даже в армиях оказывается влияние пропаганды; лицо, сообщившее мне о парижских делах, рассказывало, что оно слышало от самих офицеров

1 Это предвестник трагедии императора (нем., франц.).

2 А.М.Тьер (1797–1877) — французский государственный деятель, в 1871–1873 гг. президент Французской республики.

3 Г. — К. — К. — Э.Арним (1824–1881) — немецкий дипломат, в 1872–1874 гг. посол во Франции, из — за принципиальных несогласий во мнениях между ним и Бисмарком как по вопросу отношений между Германией и Францией, так и относительно церковной политики, был удален с этого поста.

322

в Париже, как они боятся, чтобы солдаты их при первых же движениях коммуны не разбежались и сами бы не сделались коммунарами. Relata refero1.

Правда ли это, нет ли, но очевидно, что самые крайние и разрушительные стремления коммуны, как бы число последователей их ни было пока ограничено, находят подкрепление и в других, менее радикальных доктринах коммунизма, так как коммунары и коммунисты, сколько мне известно, расходятся только в отношении средств, но не в основных принципах. Мне странна и непонятна логика государств, терпящих и отчасти охраняющих самые гибельные, безнравственные и вредные для общечеловеческого прогресса доктрины. Что это — чрезмерное уважение буквы закона, тупое равнодушие или трусость? Откуда взялось такое государственное убеждение, что уголовное преступление, совершенное по почину частных лиц с государственною целью, перестает быть преступлением? Ведь по этой логике никто не безопасен. Я имею другое убеждение; я опасен новой доктрине; я могу повредить ей; я уже вреден по другой версии и тем, что не разделяю убеждения; меня надо убить. К такой логике придти вовсе легко, стоит только опериться и почувствовать себя силою. Можно ли, при существующих неоспоримых фактах, сомневаться в возрастающей силе действий пропаганды и можно ли в таком случае ссылаться на одни собственные государственные интересы странам, терпящим у себя деятелей тлетворной для всего человечества пропаганды? Да разве чуть не все государства не выгоняют иезуитов за неразборчивость, якобы средств, считаемых у них дозволенными для достижения цели? Пусть будет делом ни до кого не касающейся внутренней политики Франции, что она вернула к себе с торжеством коммунаров и прогнала со скандалом попов; тут неодобряющий такой политики может только применить к французскому правительству нашу поговорку: «умен, как поп Семен, — книги продал да карты купил». Но другое дело, когда к среде домашних коммунаров примкнула еще фаланга людей разных «племен, наречий, состояний», не только проповедующих, с торжеством и пением, убийства и всякого рода разрушения, да еще и действительно убивающих тех, которые, по их мнению, препятствуют осуществлению их же доктрины.