Постепенно инструменты и механизмы, позволяющие населению деятельно участвовать в политических процессах, сворачиваются. Задача в том, чтобы переломить эту тенденцию: сделать государство более открытым. И та утопическая модель, которая предлагалась в конце XIX - начале XX века, когда говорили о коммунах и советах, в эпоху интернета достижима. Проблема в том, чтобы раскрыть весь этот процесс. Когда это произойдет, станет возможным передать демократическому, контролируемому и прозрачному государству, с сильно сокращенной бюрократией, новые функции. Появляется возможность коллективного регулирования общественных процессов. Становится возможным проведение политики, в которой на первом плане экологические, гуманитарные вопросы.
Что непосредственно требуется сделать в России?
Нам нужна вторая, после советской, модернизация. Очередная реиндустриализация, которая одновременно будет включать в себя восстановление промышленного потенциала, но с включением постиндустриальных технологий. Есть миф, что промышленность уже не нужна, так как началась постиндустриальная эра. Проблема в том, что сильный постиндустриальный сектор возникает лишь тогда, когда опирается на устойчивую индустриальную систему. Эти системы очень взаимосвязаны. Если вы открыли какой-то канал передачи информации, то где-то должна быть еще и сама информация. А она формируется в индустриальной системе. Постиндустриальная только собирает ее, передает, агрегирует. В своё время индустриализация не отменила сельское хозяйство, хотя в нем, конечно, занято меньше людей, оно технологически другое.
Поэтому для России нужно массовое развитие инфраструктуры, развитие новой промышленности, направленной на обеспечение наших потребностей. Причем не только ориентированных на потребление, но и на развитие общества, включая вопросы образования и экологии. Все это требует материальной основы, которая должна быть воссоздана. И которая будет создавать новый тип занятости работающего человека. Строго говоря, мечта левых всегда была - преодоление наемного труда, когда человек перестает быть просто наемным работником, когда труд становится фактором самореализации.
Так каков идеал общества у неомарксистов?
Это общество, которое, в конечном счете, превращает труд в удовольствие, в часть общественной деятельности, когда нет хобби и работы, а есть нечто совокупное.
На нынешнем этапе развития общества социализм - это утопия или нет?
Социализм не был утопией даже в XIX веке. Но здесь нужно учитывать, что на каждой технологической основе шансы использования социалистических подходов разные. В обществе индустриально-конвеерном вы можете в лучшем случае развить какие-то отдельные элементы социализма. Причем Советский Союз как раз не был социалистическим. И социал-демократическая Швеция таковой не была. Хотя и там и тут мы находим некие социалистические элементы, которые на том этапе уже можно было внедрить. Например, те подходы, которые господствовали в советской системе образования, были, безусловно, социалистическими. По идеологии, методологии.
То же самое можно сказать про шведскую систему местного самоуправления, в которой начали совершенно четко развиваться идеи рационального совместного управления ресурсами. Как Маркс, прежде всего, понимал социализм? Это когда не вещи управляют людьми, а люди вещами, рационально и сознательно. Это принцип абсолютно враждебный бюрократическому походу. Потому что он предполагает демократию, совместные рациональные решения.
В 90-е годы левые политически были на самой низкой точке, когда социалистическая идеология была дискредитирована, когда коммунисты, социал-демократы потеряли веру в свои идеи. Но сегодня левые идеи могут вновь стать популярными. В том числе и потому что на технологическом уровне возможности социализма сейчас самые богатые.
Простейший пример - это компьютер. Это предмет, который одновременно может быть развлечением, инструментом коммуникации, инструментом политической деятельности и даже материального производства (если подключен к соответствующему оборудованию). Все это может делаться одновременно одним человеком в одной точке. Это уникальная возможность преодолеть разделение труда, отчуждение, чего не было 50 лет назад.
Далее - противоречия с определением частной собственности, например, интеллектуальной. Если я сделал лопату и продал ее вам, то у меня ее больше нет, она отчуждена полностью. Но если я написал какую-то компьютерную программу и скопировал вам ее на диск, она все равно осталась у меня в том же количестве. Количественный ограничитель тем самым преодолен. Поэтому не может быть интеллектуальной собственности в полной мере, так как определения собственности относятся к конечным, штучным материальным предметам. Даже когда вы имеете дело не со штучным товаром, а с потоками, это уже начинает рушиться. Почему всегда в любой стране было легче национализировать производство электроэнергии, нефти, поставки воды, чем производство чайников? Потому что чайник - это тот штучный товар, который отчуждается, передается в руки. Другое дело, когда вы не отчуждаете предмет, а управляете потоком. И поскольку эти потоки не режутся на куски, любое отчуждение будет не полным. Это система, в которой потребитель не просто получает изделие, а является частью самой технологической цепочки. Тем самым возникает прямая возможность контроля потребителем этого потока. Что такое телефон, который стоит в вашей квартире? Это часть телефонной компании, которая находится у вас дома. И вы можете предъявлять требования. В этом и заключается первооснова коммунистических, социалистических подходов. Потребитель перестает быть просто покупателем, а становится участником.
Перспективы левых
Как вы оцениваете перспективы развития левого движения в общемировом масштабе, учитывая процессы, протекающие в Латинской Америке?
Наблюдается определенная цикличность. И в этом плане принципиальной разницы между Латинской Америкой и остальным миром нет. Просто там многие процессы идут быстрее. Принято говорить, что общемировой центр левого движения, если таковой вообще есть, переместился туда. Я с этим готов спорить, но эмпирически сейчас там происходит наибольшее количество событий.
Были пройдены несколько этапов. Первый - это крах старых левых. Причем не только на уровне идеологии. Все были в кризисе - и троцкисты, и даже «зеленые». Были проблемы у социал-демократов, так как социальное государство было съедено неолиберализмом. И было ощущение, как у Фукуямы в «Конце истории», что больше не будет идеологических дебатов, что есть одна идеология, и она победила. И если в глобальном идеологическом смысле больше нет борющихся сторон, то соответственно нет и истории. У истории больше нет сюжета.
Но вдруг, в конце 90-х резкий спонтанный подъем новых движений. И ощущение, что найдено магическое решение, что большие идеологические проекты, связанные с партиями, теперь не нужны. Движения стихийно находили свои ответы. Чаще говорили «нет», чем «да». Это «нет» звучало и в адрес призыва «Будьте конструктивны». Поскольку Французская революция по началу тоже не была слишком конструктивной, а получилось все очень конструктивно. И у английских пуритан все выглядело абсолютной утопией: все сделать как в древней Палестине времен Моисея. Но эта программа привела к английской парламентской демократии.
Поэтому возникло ощущение, что не нужны программы, концепции, а нужны стихийные сетевые организации. Эта доминирующая тенденция начала ломаться в последний год. Выяснилось, что назревает потребность в политике, в синтезировании нового политического проекта. Причем идеология этого проекта должна оформляется вместе с организационным процессом. Здесь встает очень много вопросов. Какими эти партии должны быть? Как они должны соотноситься с движениями? Как они должны быть устроены, чтобы быть достаточно эффективными и быстро принимать решения, и одновременно быть демократичными?
Еще проблема - политическое лидерство. Как обеспечить его в новых условиях, каким оно должно быть? После социальных движений начала 2000-х стало понятно, что без политического лидерства жить нельзя. С другой стороны старый тип вождистского и авторитарного лидерства неприемлем. Сейчас вырабатывается система «soft leadership», «мягкого лидерства», которое в критические моменты может становиться жестким.
А что происходит с левым движением в России? Некоторые исследователи говорят о кризисе.
Сложно говорить о кризисе того, чего еще нет. В 2002-м году, если бы кто-то стал говорить о кризисе левого движения, его бы спросили, о каком левом движении он вообще рассуждает? Как в анекдоте: «У американца, поляка и русского спрашивают: «Почему в Советском Союзе очереди за мясом?». Американец переспрашивает, что такое «очереди». Поляк интересуется, что такое «мясо». А русский спрашивает, что значит «почему».
