Парнишка на баржу по канату, как обезьяна пробрался и загрузил три бутылки за пазуху, под ремень. Шкипер, конечно, спал — что ему ночью делать. Стал практикант ползти по канату назад и дополз уже до середины, как случилось непредвиденное: встречное судно. При расхождении на узком фарватере пришлось маневрировать, ход сбавили, канат хлопнул об воду, и мальчишка с него сорвался. Его тут же накрыло наползшей баржей и — конец. Так его потом и нашли — с бутылками за пазухой. Те, что его сговорили, ни в чем не сознались и отвечать пришлось мне, как капитану. Капитан на судне за все отвечает, в том числе за воспитание экипажа. Как будто он его сам подбирает, а не присылают из кадров, кого попало, лишь бы рейс состоялся. Вчерашние соратники по партии после несчастного случая от меня отшатнулись как от чумового. И из партии меня на этот раз исключили окончательно. А для суда это как знак согласия — достоин наказания. Отбыл я в тюрьме всего год — освободили условно-досрочно. В зоне разные люди встречаются. Однако таких как я, которые сидели и при белых, и при красных, и при теперешней власти не нашлось. Так, что я был там за знаменитость и загнуться на работе мне в первое время сами зэки не дали, из уважения. Зато советская власть постаралась наверстать упущенное Ежовым.
Отправили меня в Заозерскую колонию на Урале. После колчаковской или ежовской тюрем, в колонии мне вполне сносно показалось. Там, на подземном заводе, ядерное оружие делали. Нас, конечно, к нему и близко не подпускали, а использовали снаружи на подсобных работах. В нашей зоне злостных преступников-рецидивистов не было. Контингент составляли осужденные по хозяйственным статьям, мужики, вроде меня. Иногда нам удавалось увидеть рабочих вольнонаемного состава. Они ходили в белых одеждах и постоянно жевали пайковый шоколад. Для маскировки оборонного объекта, наш лагерь расположили непосредственно над заводом. Однажды, помню — день был не рабочий, я спал на нарах возле окна. Вдруг земля под бараком заходила и с потолка посыпалось. С нар меня сбросило. Кинулся к разбитому окну, вижу — километрах в пяти быстро увеличивающийся в размерах огненный гриб. Шляпа гриба быстро расходилась, пока не закрыла солнце. Потом посыпалась черная сажа. Она падала и падала, пока не покрыла толстым слоем все вокруг, в том числе и лагерную столовую под открытым небом. За ужином мы пытались стереть ее со столов, лавок и посуды. А она все продолжала сыпаться на хлеб, в кашу, в миски. Мы все равно — ели. За столом спорили: что это — диверсия, авария или учебный взрыв. Администрация колонии отмолчалась и устроила нам вечерний просмотр на открытом воздухе воспитательного кинофильма «Путевка в жизнь». На ночном небе, на месте недавнего гриба, виднелось красное свечение, диаметром до километра. Ночью колонию подняли по тревоге. Через громкоговорители известили, что мы попали в зону повышенного ядерного заражения. Приказали приготовиться к эвакуации и выйти на построение без вещей, даже без зубных щеток. На это последовала невообразимая паника: «Нас приговорили! Мы уже трупы!» И толпами повалили к воротам, где уже ждали автоматчики. После нескольких очередей, не скажу прицельных или вверх, толпа зэков отхлынула. С рассветом зарево потускнело, а нас стали грузить в бортовые машины и вывозить в какой-то лес. Когда приказали раздеться, опять возник испуг, что расстреляют. При Сталине бы так и сделали. Но нас переодели в новые спецовки и замерили дозу радиации у каждого. Дня через два, нас доставили в городскую зону, к необлученным. От нас, они, еще накануне здоровые, получили свою дозу радиации в сто и более единиц. В зоне попадаются и очень умные люди, даже кандидаты наук. Они всем и разъяснили, что такое радиация и с чем ее едят. Заключенные снова заволновались: «Мы обреченные! Живые трупы!» А что толку — кругом двойная охрана и пулеметы на вышках. Жирный полковник — щеки на погонах — выступил перед массой зэков и успокаивал, что радиация, в известных дозах, вроде лекарства и помогает даже от рака и ревматизма. Рассказывал про рентген и радоновые воды и всем гарантировал лечение. Наверное, этот полковник от всех хворей всегда лечился баней, потому, что и нас немедля погнали в баню. В предбаннике зарегистрировали у каждого дозу заражения и приказали смыть с себя не менее тридцати единиц. В мойке для нас не пожалели хозяйственного мыла и мелкого песка, хорошо стиравшего злосчастные единицы. Но как я им ни терся, больше двадцати единиц не смыл. Одежду опять выдали всю новую и чистую, а прежнюю, еще не старую — сожгли. Через три дня все повторилось, еще через — три еще раз. Через месяц такого лечения мы уже звенели единиц на 300 — 350. После этого всех облученных распределили по разным колониям мелкими группами. А еще через месяц спецсуд освободил меня досрочно без всякой справки об облучении или переводе на инвалидность. Но зато с подпиской о неразглашении. С моей биографией и диагнозом в плавсостав вернуться нечего было и думать. Возвращаться домой я не захотел. Напросился на этот участок бакенщиком и здесь обосновался. Пенсию оформил, огород развел, рыбу ловлю — хорошо живу. А главное — без людской суеты и в тишине. Может, поэтому и жив еще, что на свежем воздухе. А другие солагерники почти все уже умерли без лечения и помощи государства. И никакая подписка о неразглашении им теперь не страшна. Да и мне уже тоже. В нашем обществе человеческая жизнь никому не нужна и ничего не стоит. Поэтому я радиовранья насчет светлого будущего и моральных ценностей никогда не слушаю. Под старость лет тишины хочется».
Словно в ответ, из-за поворота реки послышалось буханье по железу. На подходящей со стороны города самоходке кто-то старательно бил кувалдой по стальной палубе и над всей присмиревшей на ночь рекой раздавался грохот. Возможно таким образом происходил ремонт или грохот должен был заменить вышедшую из строя сирену — не знаю. Но пользу он принес несомненную: едва баржа скрылась из вида, у костра под приветственное тявканье Тузика появился Владимир. «Совсем заплутал в темноте, — пояснил он. — Если бы не грохот на барже, наверняка, убрел бы в другую сторону. Попал я на старое кладбище, гляжу — впереди пятно белое. Я шаг к нему сделаю — оно на шаг удалится. Я сделаю два шага — оно тоже на два шага спятится и молчит. Я атеист, можно
