― Надо нажимать,― сказал Коля и встал.
Мы собирались торопливо и молча, и только когда «газик» заворчал и, развернувшись, понесся в обратный путь, майор официальным тоном спросил Николая:
- Капитан, вам летчики точно сказали, что сегодня не бомбят?
- Точно,― ответил Коля.
Если после темноты мы еще будем на полигоне, а у них ночные стрельбы… по локатору…
― Лучшей цели не придумаешь,― согласился я.
«Газик», подпрыгивая всеми колесами, крутился меж старых воронок и полуразбитых мишеней, когда притихший Строкулев вдруг сказал:
― Туман!
Впереди, со стороны плоскогорья, на лавовое поле надвигалась белесая, розоватая от лучей заходящего солнца стена тумана.
― Только этого не хватало! ― с досадой проворчал майор Перышкин.
Слой тумана вначале был не очень высок, и иногда мы отчетливо видели над ним черную массу далекого леса на плоскогорье и темно–синее небо. Дальневосточные туманы по прозрачности и по плотности мало чем уступают молочному киселю. Мы неслись по бурому шлаку, и туман полз нам навстречу. Миша круто повернул баранку, объезжая широкую воронку, вокруг которой валялись обугленные щепки и клочья железа, затем сбавил ход, и мы медленно въехали в молочную стену. Мгновенно пропало все ― синее небо, красное закатное солнце, лавовое поле справа и плоские холмы слева. Остались серые мокрые сумерки и капли сырости, оседающие на смотровое стекло, да несколько метров блестящей от влаги каменистой почвы. Теперь спешить было нельзя. Миша включил фары, и в желтых столбах света стали видны медлительные струи тумана, расползавшиеся в стороны по мере нашего продвижения вперед. Машину подбрасывало, она то кренилась набок, то карабкалась на холмики, то осторожно сползала с невысоких откосов.
― Вот так история! ― начал майор Перышкин.― Совсем как у нас на Алакане…
И он принялся рассказывать очередную историю про Алакан. Не знаю, успокаивал ли он этим рассказом самого себя или честно пытался отвлечь нас от тоскливых мыслей и тревожных предчувствий, во всяком случае, ни то, ни другое ему не удалось. Он то и дело замолкал, тянул «и вот, значит, это самое…», ежеминутно высовывался из машины. А мы, по крайней мере я и Строкулев, его совсем не слушали. Коля Гинзбург оставался внешне спокоен и даже вставлял в паузы вежливые «Ну и что дальше?» или «А что он?». Так прошло около часа. Ни туману, ни лавовому полю, ни рассказу про Алакан не было конца. Миша сбросил телогрейку, на напряженно двигавшихся лопатках его выступили пятна пота. Стало почти темно.
― Ну я, конечно, вижу,― сипло повествовал майор.― Вижу это я… да–а… вижу, значит, что стрелять он не того, значит, не умеет… значит, только… хвастает только…
Он вдруг замолчал и прислушался. Коля, клевавший носом, тоже поднял голову.
― Слышишь?
Я пожал плечами. Майор торопливо сказал Мише:
― Глуши мотор!
Двигатель кашлянул несколько раз и замолк. И тогда стал слышен звук, от которого мой желудок стремительно поднялся к горлу. Это был зловещий рев бомбардировщика, переходящего в пике. Он нарастал и усиливался с каждой секундой, и даже Строкулев и сержант, слышавшие этот рев, вероятно, только в кино, очутились шагах в десяти от машины еще прежде, чем успели сообразить, что происходит.
― Ложись! ― рявкнул майор.
Мы бросились на землю, всем телом прижимаясь к колючему мокрому щебню. Строкулев вцепился в мою руку, и совсем рядом я увидел его широко раскрытые глаза, в которых светились дьявольское любопытство и детский страх. Помню, что на переносице его блестели капельки испарины.
Рев нарастал, заполнял весь мир, раздирал уши. Затем где– то невдалеке туман мгновенно озарился яркой белой вспышкой. Мы съежились, ожидая громового удара, свиста осколков, града острых как бритва обломков камня. Но ничего подобного не случилось.
Вместо этого наступила тишина, такая же зловещая и нестерпимая, как и внезапно оборвавшийся рев. И в тишине сквозь бешеный звон крови в ушах мы услышали какую–то возню, жалобный вскрик, короткий, захлебывающийся говор, и что–то тяжело упало на щебень. Вновь взревели невидимые моторы, пахнуло горячим ветром, и рев стал удаляться. Он удалялся быстро и уже через несколько секунд превратился в едва слышное жужжание, а потом и совсем затих. И тогда из–за плотной стены тумана до нас донесся сдавленный, протяжный стон.
Все произошло необычайно быстро, и мы, по сути дела, ничего, кроме вспышки, не видели. Нарастающий рев пикирующего самолета, короткая вспышка в тумане, секунды непонятной мертвой тишины, звуки борьбы, тяжелое падение, затем снова рев мотора и снова тишина. И протяжный стон. Гинзбург уверял после, что в момент вспышки заметил невысоко над землей что–то темное и продолговатое. Я не заметил, хотя лежал в двух шагах от Коли. Не заметили ничего и остальные.
Мы поднялись на ноги, машинально отряхиваясь и растерян но поглядывая то на небо, то друг на друга. Кругом было тихо.
― Что это может быть? ― спросил Строкулев.
Никто не отозвался. Потом Николай сказал:
― Это не бомбардировщик. И, уж во всяком случае, не реактивный.
Майор Перышкин поднял руку:
― Послушайте! Никто ничего не слышит?
Мы замолчали, прислушиваясь. В тумане снова совершенно явственно раздался стон.
― Вот что,― решительно сказал майор Перышкин.― Там кто–то есть. Надо его найти. Мало ли что может быть… Погодите.
Он сбегал к машине и вернулся с карабином. Щелкнув затвором, взял карабин под мышку.
- Группа, слушай мою команду! ― сказал он.― Сержант Васечкин!
- Я!
- Остаетесь на месте. Майор Кузнецов, капитан Гинзбург, старший лейтенант Строкулев, вправо в цепь… марш!
Мы растянулись цепочкой на расстоянии в три–четыре метра друг от друга и двинулись на поиски. Через минуту Строкулев крикнул:
- Нашел! Карманный фонарик нашел… Едва горит!
- Вперед! ― приказал майор.
Я прошел еще несколько шагов и чуть не наступил на человека. Он лежал ничком, широко раскинув ноги и уткнувшись лохматой нечесаной головой в сгиб правой руки, грязной и тощей. Левая рука была вытянута вперед, ее исцарапанные пальцы зарылись в щебень. Никогда еще я не видел в наших краях человека, одетого так странно. На нем были фланелевые лыжные брюки, стоптанные тапочки на босу ногу и сетчатая майка–безрукавка. И это осенью, на Дальнем Востоке, в двадцати километрах от ближайшего населенного пункта!
Мы стояли над ним, изумленные и смущенные, затем майор передал Коле карабин и, опустившись на корточки, осторожно потрогал незнакомца за голое плечо. Тот медленно поднял голову. Мы увидели неимоверно худое лицо, покрытое густой черной щетиной, сухие, потрескавшиеся губы, мутные серые глаза ― вернее, один глаз, потому что другой оставался плотно закрытым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
