И, пришпорив коня, он поскакал прямо к той части неприятельского войска, где развевалась хоругвь Тостига. Таны последовали за ним в безмолвном удивлении. Подъехав к самой хоругви Тостига, король остановился и произнес:
— Находится ли Тостиг, сын Годвина и Гиты, около хоругви нортумбрийского графства?
С поднятым забралом, в норвежском плаще, небрежно наброшенном поверх блестящих доспехов, выехал Тостиг на этот зов и приблизился к брату.
— Что тебе надо, мой враг? — спросил он.
Король помолчал, а потом сказал тихим голосом:
— Твой брат, король Гарольд, шлет тебе поклон. Допустим ли мы, чтобы родные братья, сыновья одной матери, вступили друг с другом в противозаконную борьбу — и где же? На земле своих отцов?
— А что даст король Гарольд своему брату? — спросил Тостиг. — Нортумбрию он уже отдал сыну врага нашего дома.
Сакс колебался, но стоявший подле него всадник поспешно ответил за него.
— Если нортумбрийцы снова согласятся признать тебя, Нортумбрия будет принадлежать тебе. Моркару же король даст взамен Эссекское графство; если же нортумбрийцы отвергнут тебя, то ты получишь все земли, которые король обещал Гурту.
— Согласен! — ответил Тостиг, колеблясь. Но непредвиденное обстоятельство испортило все дело: король норвежский узнал о прибытии парламентеров и выехал на прекрасном коне, в сияющем золотом шлеме и остановился недалеко от них.
— А! — воскликнул Тостиг, обернувшись и увидев возвышавшегося на равнине огромного северного вождя. — Если я приму это предложение, что даст Гарольд моему другу и союзнику королю Гардраде Норвежскому?
При этих словах саксонский всадник гордо поднял голову и, смерив взглядом исполина, сказал громким и отчетливым голосом:
— Ему будет дано семь футов земли или, так как он выше обыкновенного роста, несколько больше, — сколько потребуется на его могилу.
— Если так, то отправляйся назад и передай Гарольду, чтобы он готовился к битве, так как я не допущу, чтобы скальды и норвежские рыцари стали говорить, что Тостиг заманил их короля, чтобы предать его потом. Он пришел сюда вместе со мной и хочет добыть себе землю, как храбрый рыцарь, или умереть.
Тут всадник, казавшийся гораздо моложе других, шепнул королю:
— Не теряй больше времени, а то твои войска начнут подозревать измену.
— Братская любовь вырвана из моего сердца, Гакон, — ответил король, — и оно опять забилось любовью только к Англии.
Он сделал знак рукой, развернул коня и удалился.
— Кто этот всадник, который говорил так умно? — спросил Гардрада, обращаясь к Тостигу.
— Король Гарольд, — ответил тот угрюмо.
— Как?! — воскликнул норвежец. — И ты не сказал мне этого прежде! Он не вернулся бы к себе рассказывать об этом дне!
При всей жестокости Тостига, при всей его ненависти и зависти к брату, в его сердце еще оставалось понятие о чести.
— Гарольд поступил неосторожно, подвергаясь такой большой опасности, — ответил гордо граф Тостиг. — Но он пришел ко мне с предложением мира и власти, и если бы я решил выдать его, то стал бы не соперником, а убийцей.
Гардрада улыбнулся одобрительно и, обратившись к своим вождям, сказал:
— Этот ростом меньше многих из нас, но лихо сидит на коне.
Затем вождь, бывший живым олицетворением своего времени, ушедшего вместе с ним, и представлявший племя, от которого произошли норманны, запел импровизированную воинскую песню. Но на половине он вдруг остановился и произнес с замечательным хладнокровием:
— Нет, эта песня плоха! Попробую другую.
Он задумался, затем провел рукой по лбу, и лицо его осветилось вдохновением; он снова запел. На этот раз в песне все чудно сочеталось с восторженностью короля и с энтузиазмом его вождей и воинов. Песня эта произвела на всех норвежцев почти такое же действие, какое производили руны на берсеркеров, воспламеняя их на битву.
В это время саксонское войско двинулось вперед и через несколько минут вступило в битву. Она началась атакой английской конницы под предводительством Леофвайна и Гакона. Но двойной ряд норвежских дротиков представлял грозную преграду, и всадники не осмелились прямо напасть на нее и ограничились только тем, что объехали железный круг, не нанеся неприятелю другого вреда, кроме того, какой могли причинить мечами и сулицами.
Король Гарольд сошел с лошади и, по обыкновению, двинулся в бой вместе с отрядом пехоты; он находился в середине треугольника, откуда имел больше возможностей руководить наступлением. Избегая места, где стоял Тостиг, он направил свой отряд на самый центр неприятельских сил, где «Опустошитель земли», развеваясь над стеной из щитов, обозначал присутствие норвежского короля.
Град стрел посыпался на англосаксов, неопытных в этом роде боя, — но король Гарольд не давал им близко сойтись с неприятелем.
Он стоял на небольшом холме и, ежеминутно подвергаясь опасности быть убитым, с напряженным вниманием следил за конницей Леофвайна и Гакона, ожидая той минуты, когда норвежцы, обманутые мнимой нерешительностью и слабостью конных атак, сами перейдут в наступление.
Эта минута наконец наступила: вдохновленные звуками труб, звоном оружия и воинственными песнями своего короля, норвежцы бросились, как тигры, на ряды саксов.
— К секирам, друзья! — скомандовал Гарольд и, выйдя из середины, повел отряд вперед.
Стремителен был натиск саксов! Они мгновенно прорвали оборону норвежцев и врезались в стену щитов. Секира короля пробила брешь в этой железной стене, и он один из первых прорвался во внутренний отряд, охранявший «Опустошителя земли».
В это самое время из-под грозного знамени вышел сам король норвежский и с песней вступил в гущу сражения. Он отбросил свой щит и, размахивая огромным мечом, валил людей справа и слева, пока не очистил все пространство вокруг себя. Англичане, отступая с ужасом перед ним, оставили впереди только одного бесстрашного рыцаря, решившегося преградить путь великану.
В это мгновение битва перестала походить на битву нового времени. Это был скорее эпизод из глубокой древности.
Глядя на сражающихся, можно было бы подумать, что Один и Тор снова спустились на землю. За королем-гигантом следовали его любимые скальды, распустив свои длинные, шелковистые волосы и распевая воинственные гимны. И «Опустошитель земли», двигаясь вслед за ними, колыхался под ветром, так что казалось, что изображенный на нем ворон ожил и захлопал крыльями. Напротив гиганта один, с удивительно спокойным лицом, с поднятой секирой, готовый отразить удар, твердый как дуб, стоял неустрашимый король саксов.
