автомат перед ним умер. Он поднял глаза и увидел, что Мосасу держит вилку от электропровода. На нем был черный костюм с красной фирменной булавкой на лацкане пиджака.
— Сколько ты потерял, балбес?
— Много. Половину моей зарплаты?
Мосасу вытащил свой кошелек и передал Харуки связку иен, но тот решительно покачал головой.
— Это все моя вина. Иногда ведь я выигрываю.
— Не слишком часто. — Мосасу засунул деньги в карман Харуки.
В баре-исакайа Мосасу заказал пиво и налил Харуки из большой бутылки. Они сидели у длинной стойки на резных деревянных табуретах. Владелец выложил на блюдо теплые соленые соевые бобы, потому что они всегда начинали с них.
— Что с тобой? — спросил Мосасу. — Выглядишь дерьмово.
— Мальчик спрыгнул с крыши. Пришлось говорить сегодня с его родителями.
— Эх… Сколько лет?
— Школьник. Корейский. Ты бы видел, какие гадости писали ему в школьном альбоме эти мерзкие дети.
— Наверное, то же дерьмо, которое писали в моем.
— Тебе?!
— Это было давно. Кроме того, что ты можешь поделать? Арестовать их? — Мосасу усмехнулся. — У тебя слабость к корейцам, — сказал Мосасу, — ты идиот.
Харуки заплакал.
— Какого черта? Эй, эй! — Мосасу похлопал друга по спине. — Ты ничего не можешь сделать. Эта страна не собирается меняться. Куда мы пойдем? В Сеуле нас называют японскими ублюдками, в Японии — грязными корейцами. Все, кто вернулся на Север, голодают или запуганы. — Мосасу похлопал по карманам в поисках сигарет. — Люди ужасны. Выпей лучше пива.
Харуки сделал глоток и закашлялся — пиво попало не в то горло.
— В детстве я хотел умереть, — сказал Харуки.
— Я тоже. Каждый гребаный день я думал, что было бы лучше умереть, но я не мог так поступить с матерью. Когда я покинул школу, я забыл об этом желании. Но после смерти Юми не знал, смогу ли пережить это. Но у меня оставался Соломон. И мать, знаешь, она так изменилась после исчезновения Ноа. Мать сказала, что он ушел, потому что не справился с Васеда и стыдился этого. Но я думаю, что это неправда. Он живет где-то в другом месте и не хочет, чтобы мы нашли его. Я думаю, ему просто надоело быть хорошим корейцем, надоело стараться соответствовать… Я вот никогда не был хорошим корейцем. — Мосасу закурил. — Но все налаживается. Жизнь дерьмо, но не все время. Ецуко замечательная. Знаешь, я помогу ей открыть ресторан.
— Она хорошая женщина. Может быть, ты снова женишься.
— Ецуко не хочет снова замуж. Ее дети и так уже ненавидят ее. Вообрази: выйти замуж за корейца из салона патинко. — Мосасу фыркнул. — Старик, жизнь будет и дальше бить и толкать тебя, но надо продолжать игру.
Харуки кивнул.
— Раньше я думал, что если бы отец был рядом, со мной все было бы в порядке, — сказал Харуки.
— Забудь его. Твоя мать — великая женщина. Она лучше пятерых отцов. Юми говорила, что она была единственной японкой, с которой она хотела работать.
— Да. Мама была великой.
Владелец бара поставил перед ними обжаренные устрицы и перец шишито. Харуки вытер глаза коктейльной салфеткой, и Мосасу налил ему еще бокал пива.
— Я не знал, что эти поганцы писали тебе гадости, — сказал Харуки. — Ты всегда присматривал за мной, защищал. Я не знал…
— И это забудь. Я в порядке. Теперь я в порядке.
8
Нагано, август 1978 года
Водитель Хансо проводил Сонджу к черному седану. Она устроилась на широком заднем сиденье, поправив одежду, чтобы прикрыть располневший живот. Она надела французское дизайнерское платье и итальянские кожаные туфли, которые выбрала для нее подруга Мосасу, Ецуко.
— Куда мы едем?
— В Нагано, — ответил Хансо.
— Он там?
— Да. Его там знают под именем Нобуо Бан. Он там живет уже шестнадцать лет. Женат на японке, у них четверо детей.
— У Соломона четыре кузена! Почему он не рассказал нам?
— Он теперь японец. Никто в Нагано не знает, что он кореец. Его жена и дети тоже не знают.
— Зачем?
— Он не хочет, чтобы кто-то знал о его прошлом.
— Так легко сделать это?
— Достаточно легко, никто не пытается выяснять правду. Он работает в патинко-салоне.
— Как Мосасу? — Этого она никак не ожидала.
— Да.
— Я хочу узнать больше о Ноа.
— Он здоров, — улыбнулся Хансо.
— Он знает, что мы приедем?
— Нет.
— Но…
— Он не хочет нас видеть. Точнее, он не хочет меня видеть. Мы не должны говорить с ним сегодня, но я подумал, что ты захочешь увидеть его собственными глазами. Он будет в главном офисе.
— Откуда ты это знаешь?
— Это моя работа — знать, — сказал Хансо, закрывая глаза и откидываясь назад; он принимал лекарства, из-за которых чувствовал сильную слабость и головокружение.
План состоял в том, чтобы подождать, пока Ноа выйдет на обед в ресторан через дорогу. По средам он всегда заходил туда и заказывал лапшу-соба. Частные детективы предоставили Хансо подробный отчет на двадцать шесть страниц, и наиболее примечательной была непоколебимость распорядка. Ноа не употреблял алкоголь, не интересовался азартными играми или женщинами, жил в скромном доме.
— Он будет обедать один, как ты думаешь?
— Он всегда обедает один. Сегодня среда, поэтому он закажет дзару соба, немного почитает английский роман, а затем вернется в свой кабинет. Он не ошибается, не суетится, — с гордостью сказал Хансо.
— Он заметит меня?
— Трудно сказать, — сказал он. — Ты должна ждать в машине и
