Ребенок – плод любовной игры, а Эпона много дней под разными предлогами отказывалась от ласк своего мужа. В ней все еще полыхал гнев. Скифы имели странное предубеждение против месячных кровотечений, некоторое время она пользовалась этой отговоркой. Ни один скифский мужчина не хотел делить ложе с женщиной, которую считал «нечистой»: Эпону же этот обычай просто забавлял. Что может быть «нечистого» в крови, соке самой жизни? Во время месячных к кельтским женщинам относились с уважением, им даже приносили небольшие подарки и готовили для них особую еду, чтобы привлечь к ним благосклонное внимание духов, которые хотели бы вселиться в новорожденного.
Здесь же она пряталась в своей кибитке, не разрешая никому видеть ее лицо, а после окончания месячных ей приходилось еще подвергаться очистительным обрядам.
В терпеливом ожидании, пока Ро-Ан соскребет с ее тела остатки очистительной пасты, Эпона думала, что вообще-то это неплохая замена для купания.
Однако она не могла отделываться от Кажака неопределенно долгое время. Пока откочевывало стадо, он был все время занят, но после того, как поблизости от неглубокой реки было найдено хорошее пастбище, где обещала дать пышные всходы серебристая трава, он решил возвратиться к Эпоне. Он знал, что она давно уже сердится на него, и хотел как-нибудь унять ее гнев. Его удивляло собственное долготерпение.
Каждый раз, когда он глядел на нее, он вспоминал, какими были их отношения прежде: теплота, смех, задушевные разговоры – и ему хотелось вернуть их прежний дух товарищества.
Как странно испытывать подобные чувства к какой-то женщине! Но ведь Эпона отнюдь не «какая-то женщина».
Каждую ночь он спал теперь возле ее кибитки, сознательно пренебрегая традицией, требующей, чтобы муж спал подальше от «нечистой» женщины. Но в ту ночь, когда они достигли летнего пастбища, он сторожил объединенные стада и уже под самое утро засыпал прямо в седле.
И во сне видел, из теней выходит огромный серебристый волк и тихо направляется к стаду; и странное дело, казалось, что его бледная шкура поглощает, а не отражает звездный свет. Он наблюдал, не в силах пошевельнуться, как волк крадучись обошел кибитки Аксиньи и Дасадаса, затем остановился недалеко от кибитки Эпоны и, обнажая клыки, угрожающе зарычал. Он не подходил близко к небольшому костру, разложенному Эпоной сразу же по прибытии на пастбище, но было очевидно, что он проявляет особый интерес к ее кибитке.
Кажак попробовал проснуться, но это было не так легко. С большим трудом ему удалось разлепить веки, выпрямиться в седле и всмотреться… Волка нигде не было видно, лишь стадо, кибитки… и расстилающееся под звездами Море Травы.
Утром он поговорил с Аксиньей и Дасадасом. Они тоже видели в своих снах волка.
– Эпона права, – сказал Кажак. – Волк преследует нас, ему нет дела до всего остального племени.
– Она отгоняет его от них силой своей магии, – заметил Дасадас.
– Может быть, – подумав, ответил Кажак. – Но может быть, волк преследует одного из нас, братья?
Аксинья и Дасадас переглянулись.
Кажак медленно и раздумчиво продолжал:
– Волк охотился за нами… уже долгое время. Кажак знал, что кто-то нас преследует. Чувствовал это. Кажак думает, что он сопровождает нас с того времени, как мы покинули племя Тараниса и кельтов. Почему? Чего он хочет?
– Хочет вернуть мечи? – предположил Аксинья.
– Кельты могут наделать много мечей. К тому же это демон; а зачем демону мечи? Нет, Кажак думает, что он следует за нами, потому что мы похитили Эпону. Волк хочет наказать нас за ее похищение.
– Мы не похитили ее. Она сама попросила, чтобы ее увезли.
Кажак вздохнул.
– Для волка-демона тут может не быть никакой разницы.
Дасадас посмотрел мимо Кажака на небольшое скопление кибиток на краю общего стада. Животные жадно поедали только что пробившиеся свежие побеги травы; женщины сушили свои вещи на веревке, натянутой между кибитками. Эпона стояла в стороне, наблюдая и вспоминая, что в Голубых горах она носила выстиранные в воде одежды.
Ее стройная фигурка приковала к себе глаза Дасадаса. Сделав над собой усилие, он отвернулся, прежде чем Кажак успел проследить направление его взгляда.
– Значит, по-твоему, Эпона не использовала магию, чтобы волк последовал за нами, оставив в покое всех остальных членов племени? – спросил он.
– Кажак теперь думает, что волк все равно последовал бы за нами. Ему нужны мы, этому волку. Он не насытился кровью Басла. – Кажак теперь ясно понимал это и был рад, что по настоянию Эпоны взял с собой Дасадаса. Они должны бороться с этим демоном все вместе, ибо поодиночке он, несомненно, уничтожит их всех. А вместе они, может быть, одолеют его. – Если волк хочет нас наказать за то, что мы похитили Эпону, почему бы не отослать кельтскую женщину обратно?
Кажак повернулся к Аксинье.
– Нет, – громовым голосом прокричал он. – Эта женщина – моя женщина. Кажак не отошлет ее обратно, Кажак никому ее не отдаст, Кажак ни с кем не станет ее делить. Ты понял? Вы оба поняли? – Он посмотрел в упор на Дасадаса. – Мы не отдадим ее. И если понадобится, будем сражаться с этим волком. Договорились?
Они не могли смотреть в его яростные глаза. Оба мужчины потупились, качнули головами.
– Договорились, – сказал Дасадас.
«Эпона, – произнес он про себя. – Эпона. Нам придется быть очень осторожными, Эпона. Но по крайней мере я буду видеть тебя каждый день. Может быть, этого будет достаточно».
Конечно, недостаточно, но он, Дасадас, готов ждать. Охотник иногда вынужден быть очень терпеливым, если охотится за ценной добычей.
Жизнь летом в степях, как и предвидела Эпона, сильно отличалась от жизни зимой в кочевье. Чтобы выжить в самое суровое время года, надо было собираться всем вместе, бережно сохранять искры жизни вплоть до самой весны, но наступление лета возвещало переход к истинно кочевому существованию, вольному, не связанному никакими путами существованию, как нельзя более лучше приспособленному к безграничным степям.
В центре всей жизни кочевников стоял их скот. Скифы не только выращивали лошадей и ездили на них; их жизнь была так неразрывно слита с жизнью животных, что они представляли собой некое подобие легендарных греческих кентавров.
Они жили, ели, даже спали на своих лошадях; постоянно следовали за ними в их непрерывных поисках лучших пастбищ, ведя с собой крупный рогатый скот, овец и коз, чье существование также зависело от лошадей. В теплое время года женщины заботились об этих животных, лечили их болезни, стригли густо отросшую за зиму шерсть, валяли войлок, но мужчины целиком отдавали все свое внимание и заботу лошадям.
