— Тола в карьере нет. А кто забрал, Огнев не знает. Будем надеяться, что он попал по назначению.
Полковник долго рассматривал карту, которую вручил ему Шубин.
— За эту карту вам скажет большое спасибо Генеральный штаб. Очень хорошая карта! И как сумел выкрасть ее Отто?
— И выкрасть сумел, и «потерять» у Петра Петровича. Целиком он старику все еще не доверяет: карту «утерял», а пистолет «продал».
— Что ж, и нам попадаются такие немцы. Честные и понимающие, что к чему. Всех немцев Гитлер своим ядом не отравил.
— Его, этого Отто, нельзя выручить?
— Посмотрим, может быть, что-либо и сделаем… Дома у жены и настоящей дочки побывать хочется, Алексей Осипович?
— Конечно!
— Закончим операцию в Шелонске — отпуск вам месяца на три.
Вошел старший лейтенант, молодой и розовощекий. Он не узнал Поленова.
— Товарищ полковник!.. — начал тот.
— Одну минутку. Узнаешь, старший лейтенант, моего гостя?
Старший лейтенант оглядел гостя и чистосердечно сознался:
— Нет, не узнаю, товарищ полковник!
— Да ты же бороду его спасал, девичья память у тебя, парень!
— Ой, здравствуйте! — обрадовался тот. — А я для вас шифровку готовлю.
— Для него есть уже задание, обойдемся без шифровки, — сказал полковник. — Ну, что у тебя?
— Пришли, ждут. Беседовать будете?
— Хорошо, сейчас приду.
Когда старший лейтенант вышел из комнаты, Поленов осторожно спросил:
— Наверное, новеньких посылаете, товарищ полковник?
— Да. И новеньких, и стареньких, Алексей Осипович.
— Опять «кулаков»?
— Новые времена и новые легенды, Алексей Осипович…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
Была весна…
Природа никак не хотела считаться с делами и думами людей. Весело зеленела трава, голубоватые подснежники усыпали ожившие поляны. На тополях наливались почки, готовые при первой же возможности развернуться в нежные, мягкие листья.
Из далеких стран потянулись стаи птиц. Они наполнили город шумным щебетанием. Старики утверждали, что в этом году соловьев и скворцов стало больше; мол, птицы, долетев до линии фронта, повернули обратно: в прифронтовой полосе не осталось ничего похожего на прежние деревушки с садами, с уютными скворечниками на деревьях. Возможно, старики были и правы: даже забракованные в прошлом году скворечники этой весной были заселены, желтоватые носы скворцов ежеминутно появлялись в круглых окошечках.
Река пронесла почерневшие льды, а с ними ушли и мутные воды; теперь вода в речке с каждым днем становилась чище и прозрачнее.
Пашня в окрестностях Шелонска стала пухлой, рассыпчатой — она звала к себе людей.
И то, что почва была готова для обработки, все больше и больше угнетало и беспокоило Петра Петровича. То он говорил Хельману, что оттаял, только верхний слой почвы, а чуть поглубже земля мерзлая, холодная. Потом говорил о вешних водах: почва жидковата. Но уже давно исчезла мерзлота и лишняя влага, а Петру Петровичу не хотелось браться за работу.
Приедут в Шелонск на поправку побитые эсэсовцы, и Петр Петрович будет помогать им восстанавливать подорванное на фронте здоровье. Такая перспектива не устраивала Калачникова.
«Вот бы надежному человеку сказать: воруйте, мужики, — одну пятую нормы в землю, а четыре пятых к себе домой, кушайте на здоровье! Сашка подослать к мужикам, что ли? — подумал однажды Калачников. Пусть бы шепнул!..» Но эта мысль была сразу же отброшена. Сашок с утра до позднего вечера занят на стройке. Да и рисковать ему нельзя: он при большом деле! Сашок заложил тол в кирпичные столбы-опоры, замазал цементом, присыпал пылью и грязью; смотришь, и создается такое впечатление, что человек не притрагивался к столбам полсотни лет. Провода упрятал в пазах между половицами. Успел вовремя: с началом работ Хельман приставил к будущему кинотеатру часовых.
Сашок немало пережил за это время, опасность подстерегала его на каждом шагу. Не без гордости показывал он Калачникову седые волосы — они появились за одну неделю, пока он возился с толом в подвале. А голова уже занята новой заботой: как войти в доверие к коменданту, чтобы остаться работать в кинотеатре после строительства?
На все пришлось идти парню, чтобы понравиться немцам! Он был строг к военнопленным, кричал на них так, что на этой стороне реки слышно. А однажды, в присутствии Мизеля и Хельмана, Сашок так ударил хромого рабочего, что у того из носа потекла кровь. Потом, в доме Петра Петровича, Сашок разрыдался: он жалел невинного человека, которого ударил ради своей «карьеры».
Свои его уже давно ненавидели, зато немцы удостаивали его и сигарет, и рукопожатия, даже скупой улыбки.
«Нет! — возражал самому себе Петр Петрович. — Сашка ни в коем случае нельзя посылать в деревню. Нельзя! Погубить его можно. И его, и план, уже одобренный штабом партизан». Калачников решил, что вернее будет обратиться за помощью к Огневу, а тот пошлет в пригородные деревни своих людей, они и разъяснят, как следует сажать картошку для военного коменданта.
Калачников возвращался с поля тихой, еще не проснувшейся городской улицей. Изредка встречались жители, но они отворачивались от Петра Петровича. К этому он привык; было удивительнее, когда с ним кто-либо здоровался.
Дорожка, по которой он сейчас брел, уже давно не приводилась в порядок. А как раньше было красиво: узкая дорожка припудрена золотистым песочком, по обе стороны от нее, за покрашенным тыном, — цветы…
Сейчас перед глазами Калачникова другая картина: сломанные заборы и неприглядные палисадники. В доме за желтыми наличниками причитают, убиваются женщины: вчера фашисты повесили старика. За что? В кисете обнаружили свежий номер «Шелонской правды».
Разве людям до цветов?
Что ж, настанет и такое время, когда Шелонск будет утопать в цветах, будет городом-садом!
Но пока другое время, и Петр Петрович обязан еще до обеда доложить Хельману о готовности к полевым работам. Комендант был не в духе. Он только мельком взглянул на вошедшего Калачникова, а потом снова уткнулся в бумаги, словно и не стоял перед ним профессор селекции.
— Как земля? — наконец удостоил старика вопросом Хельман.
— Еще пару дней, и можно начинать обработку, — ответил Петр Петрович.
— Хорошо. Я дам приказ о выделении рабочей силы. — Хельман резким движением протянул листок: — Прочитайте! Почерк незнакомый?
Калачников надел очки и стал читать письмо, написанное аккуратно, по-женски; стиль насмешливый и издевательский; письмо адресовано коменданту Шелонска обер-лейтенанту фон Хельману.
