Читаем без скачивания Саксонские Хроники - Бернард Корнуэлл

— В Дифлине.

— Так вот, значит, куда ты ходил на королевском судне! — вновь встрял один из священников.

— Мы патрулировали побережье, — объяснил я, — только и всего.

— Цена этой тарелки… — начал было Алевольд, но замолчал.

— С огромной лихвой перекрывает долг Милдрит, — подсказал я.

Вероятно, я преувеличил, но лишь самую малость, и я видел, что Алевольд готов сдаться. Похоже, я получу то, что желаю.

Итак, долг церкви был аннулирован. Я настоял, чтобы это было зафиксировано письменно, причем в трех экземплярах. Мало того, я заставил переделать бумагу. То-то все удивились, когда я, сумев прочитать документ, обнаружил, что на первом клочке пергамента нет ни слова о намерениях церкви отказаться от прав на урожай, собранный в моем поместье. Это было исправлено, и я позволил епископу оставить себе одну копию, а себе взял две другие.

— Тебя не привлекут к суду за долги, — сказал епископ, прикладывая печать к воску на последней копии, — но все же остается вопрос о вире за Освальда.

— Я полагаюсь на справедливое и мудрое суждение уважаемого епископа, — ответил я, развязывая висевший на моем поясе кошелек и вынимая оттуда золотой слиток.

Позаботившись о том, чтобы Алевольд заметил, что в кошельке еще осталось золото, я положил слиток на тарелку и сказал:

— Освальд был вором.

— Его родные поклялись, что он не воровал, — заметил священник.

— А я приведу людей, которые поклянутся в обратном, — заявил я.

Торжественные клятвы имели в суде большую силу, но поскольку обе стороны могли привести огромное количество лжесвидетелей, то судьи обычно выносили приговор в пользу тех, чья ложь выглядела более убедительно, либо же тех, кто добивался сочувствия зрителей. Но лично я предпочитал заручиться сочувствием епископа. У родных Освальда наверняка было много сторонников в окрестностях Эксанкестера, но какой аргумент сравнится с золотом.

Так я рассуждал, и жизнь подтвердила справедливость моего суждения.

К удивлению Милдрит, долг был погашен, а семье Освальда, желавшей получить виру в размере двухсот шиллингов, было отказано. Я даже не потрудился прийти на суд, положившись на убеждающую силу золота, и не ошибся — епископ посчитал требование виры безосновательным, заявив, что отлично знает: Освальд был вором. Итак, я выиграл суд.

Правда, это не сделало меня более популярным. Для людей, живших в долине Уиска, я был незваным пришельцем из Нортумбрии и, что еще того хуже, язычником. Однако никто не осмеливался открыто бросить мне вызов, потому что я никогда не покидал свое имение в одиночку, всюду появляясь в сопровождении своих людей, вооруженных мечами.

Урожай был собран и амбары наполнены. Теперь, казалось бы, наступило самое время для прихода датчан: они могли не сомневаться, что найдут еду для своих армий. Однако ни Гутрум, ни Свейн не пересекли границы.

Затем пришла зима, мы забили скот, засолили мясо и сделали студень из телячьих ножек. Я все ждал, не зазвонят ли церковные колокола в неурочное время (то был бы знак, что датчане на нас напали), но колокола молчали.

Милдрит молилась, чтобы мир продолжался подольше, а я был молод, полон сил и откровенно скучал, а потому молился, чтобы мир поскорее кончился. Она молилась христианскому Богу, а я взял Исеулт в леса на холме и принес жертву Ходеру, Одину и Тору. И боги услышали меня, потому что вскоре три пряхи, что сидят у подножия Иггдрасиля, вплели в мою жизнь красную нить.

Судьба правит всем, и почти сразу после датского праздника Йоля в Окстон прибыл королевский посланец, который привез мне вызов от самого короля.

Появилась вероятность того, что сон Исеулт сбудется и Альфред действительно даст мне силу, потому что мне было приказано явиться в Сиппанхамм на встречу с королем. Меня вызывали на витан.

Глава пятая

Милдрит была в восторге от того, что меня пригласили к королю. Витан был королевским советом, в заседаниях которого участвовали только самые богатые и знатные, и ее отец никогда не удостаивался подобной чести. Витанагемот (так полностью называлось это собрание) всегда созывали в день святого Стефана, в первый день после Рождества, но мне было велено явиться туда на двенадцатый день Рождества, что дало Милдрит время привести в порядок мои одежды. Их требовалось прокипятить, отскрести и хорошенько вычистить щеткой, и три женщины трудились над этим три дня, прежде чем Милдрит уверилась, что я не опозорю ее, появившись в Сиппанхамме, словно бродяга-оборванец.

Милдрит, разумеется, туда не позвали, да она и не ожидала, что будет меня сопровождать, но взяла за правило рассказывать всем соседям, что меня пригласили на витан, чтобы я дал совет королю.

— Ты не должен это носить, — попросила она, указав на мой амулет в виде молота Тора.

— Я всегда его ношу, — ответил я.

— Тогда спрячь его. И не держи себя так вызывающе!

— В каком смысле?

— Слушай, что говорят другие. Веди себя поскромнее. И не забудь поздравить Одду Младшего.

— С чем?

— Как с чем? С женитьбой. Скажи, что я молюсь за него и за его невесту.

Она снова была счастлива, ибо не сомневалась, что, уплатив долг церкви, я вернул расположение Альфреда, и ее хорошее настроение не испортило даже известие о том, что я беру с собой Исеулт. Сперва Милдрит выразила некоторое недовольство, но потом рассудила, что, если Исеулт возьмут к Альфреду, это будет только справедливо.

— Раз она королева, — сказала Милдрит, — ей и надлежит жить при дворе Альфреда. А здесь ей не место.

Жена настояла на том, что нужно отнести в церковь Эксанкестера серебряные монеты и раздать их бедным, а также отслужить благодарственный молебен в честь того, что я вернул себе милость Альфреда. А еще она благодарила Бога за то, что наш сын Утред здоров и все у него благополучно. Я мало видел сына, потому что он все еще был очень мал, а у меня никогда не хватало терпения возиться с младенцами, но Милдред и другие женщины постоянно уверяли меня, что он здоровый, крепкий мальчик.

До Сиппанхама было два дня пути. Я взял Хэстена и еще шестерых в качестве эскорта, потому что хоть люди шерифа и патрулировали дороги, однако разбойников повсюду еще оставалось немало.

Мы были в кольчугах и коротких кожаных плащах, вооруженные мечами, копьями, топорами и щитами; все верхом. Исеулт ехала на небольшой черной кобыле, которую я для нее купил. А еще я дал ей плащ из меха выдры, и, когда мы проезжали через деревни, люди изумленно глазели на женщину, которая едет верхом по-мужски; ее черные волосы были перехвачены серебряной цепочкой. Нищие становились перед ней и передо мной на колени и выпрашивали подаяние. Исеулт не взяла с собой служанку: я помнил, что все таверны и дома в Эксанкестере во время витана обычно набиты битком, и рассудил, что нам будет нелегко устроиться даже самим, не говоря уж о прислуге.

— Чего хочет от тебя король? — спросила Исеулт, когда мы ехали по долине Уиска.

В длинных колеях собралась дождевая вода, поблескивавшая в лучах зимнего солнца, а леса блестели от листьев остролиста и были яркими от ягод рябины, терновника, бузины и тиса.

— А разве не тебе полагалось бы сказать мне, чего хочет Альфред? — ответил я вопросом на вопрос.

Она улыбнулась.

— Видеть будущее — это все равно как путешествовать по незнакомой дороге. Обычно не видишь того, что находится далеко впереди, а иной раз что-то быстро мелькнет — и нету. И мой брат вовсе не посылает мне снов обо всем на свете.

— Милдрит уверена, что король меня простил.

— А ты сам как думаешь?

— Может, и простил, — пожал я плечами.

Я надеялся, что это действительно так — не потому, что мне нужно было прощение Альфреда, а потому, что мечтал снова получить под свое командование флот. Я хотел оказаться на палубе вместе с Леофриком. Я хотел, чтобы морской ветер дул мне в лицо и капли дождя падали на щеки.

— И все-таки это странно, — продолжал я. — Ведь Альфред не пригласил меня к началу заседания витангемота.

— Может, сперва они обсуждали религиозные вопросы? — предположила Исеулт.

— Да уж, для этого я бы ему там точно не понадобился.

— Ну вот видишь. Наверное, сперва они говорили о своем Боге, но под конец будут говорить о датчанах, вот почему король тебя и позвал. Выходит, ты ему нужен.

— Или, может быть, Альфред просто хочет, чтобы я присутствовал на пиру, — предположил я.

— На каком еще пиру?

— На пиру Двенадцатой ночи, — пояснил я.

Это казалось самым вероятным: Альфред решил меня простить и, чтобы выказать свое расположение, позволил присутствовать на зимнем пиру, который по традиции задавали в последний день Святок. Я втайне надеялся, что так оно и есть. До чего же все-таки странно. Всего несколько месяцев назад я готов был убить Альфреда, но теперь, все еще ненавидя его, желал снискать его одобрение. Все-таки я был очень честолюбив. И если бы меня не вырастил Рагнар, я бы достиг немалых высот на службе у Альфреда.