86. Петроград, 10 октября 1917 года
Мариинский дворец сиял среди тусклого дня огнями. Его несколько тяжеловатые объемы под набухшим темно-серыми тучами небом, казалось, символизировали собой прочность российской парламентской демократии. Всего четвертый день здесь работал предпарламент, но сколько красивых и пышных речей было уже сказано. Единственное исключение - большевики. По наущению Ленина, который, говорят, тайно прибыл в Петроград, они покинули зал заседаний, отказались работать в двенадцати комиссиях, которые уж наверное покажут путь к светлому будущему.
В автомобилях и на извозчиках, на трамваях и пешком стекались полтысячи членов предпарламента в свою Мекку. Господа во фраках, визитках и мундирах, люди в демократических пиджаках и косоворотках...
В богато декорированном приемном зале, расположенном над главным вестибюлем, идет регистрация. Дай бог, если к дневному заседанию соберется две трети депутатов!
Полковнику Мезенцеву не надо было регистрироваться - он приехал вместе с военным министром, тридцатилетним генералом Верховским. В этом здании Мезенцев уже бывал, но всякий раз восхищался двухярусной ротондой со стройными колоннами под высоким куполом, великолепием зал, украшенных золотым орнаментом на белом поле.
Депутаты рассаживались в том самом зале, где до февраля происходили заседания Государственного совета. Белые кресла сановников империи теперь из партера убраны из-за громоздкости. Взамен поставлены простые венские стулья. Заняты были далеко не все, хотя в кулуарах напряженно ждали доклада военного министра. Верховский имел свою точку зрения на армию и не уставал ее излагать как в узком кругу, так и с трибуны.
Мезенцев остался в зале, а генерал Верховский, морской министр Вердеревский, министр-председатель Керенский и другие господа, среди которых полковник узнал только Коновалова и Терещенко, сели за стол президиума. Было видно, что фраки и визитки, мундиры и пиджаки распределились в зале справа, в центре, а малое число косовороток и тужурок - слева.
Сначала решались процедурные вопросы, затем министр-председатель дал слово Александру Ивановичу Верховскому. Высокого роста молодой генерал в гимнастерке с двумя крестиками на груди прошел к белой с золотым орнаментом трибуне. Он заметно волновался. Его продолговатая голова с короткой стрижкой высоко поднялась над краем трибуны. Начал он свою речь с заявления о том, что хочет ознакомить членов Временного совета Российской республики с положением дел в армии без прикрас, как оно есть.
- Хотя Германия и рассчитывает, что сердце забьется у трусов и они подпишут позорный мир, который Германия хочет заставить нас принять, русская армия существует и является реальной силой, - утверждал министр. - И все же причина низкой боеспособности кроется в самой армии. Только за десять дней с 1 октября на фронте и в тылу имели место 26 самочинных выступлений всякого рода, 16 погромов, 8 пьяных погромов, 16 раз применялась вооруженная сила для подавления анархических вспышек...
Верховский говорил, что трагическим последствием корниловщины был подрыв веры солдат в командование, в том числе и высшее. Мезенцев приметил, что генерала при этом слушали слева и в центре благожелательно, а справа настороженно.
Далее министр заговорил о введении института "штрафных полков", о разработке новых положений, касающихся комитетов и комиссаров. Он воззвал к помощи Совета республики в осуществлении мер борьбы с анархией в армии, потребовал, чтобы по отношению к "анархической преступной толпе применялось оружие, не задумываясь и не стесняясь"... Теперь справа раздались жидкие хлопки, а слева прошел неодобрительный гул.
- Есть решающая вещь, - заканчивал свой доклад Верховский. - Это пробовал сделать генерал Корнилов, единолично, своей властью, и эта вещь сорвалась и должна была сорваться. Но оставить ту анархию, перед который мы стоим сейчас, так, как она есть, это - преступление перед государством, перед целой страной!
Редкие рукоплескания раздались справа и в центре, покуда генерал возвращался за стол президиума. Затем к трибуне вышел адмирал Вердеревский. Затянутый в черный морской мундир, на белом фоне трибуны он казался вороном на снегу, накаркивающим несчастье.
- Я утверждаю, - вещал ворон, - что на флоте воссоздание дисциплины так же необходимо, как и в армии.
Морской министр пообещал, что и он внесет на рассмотрение предпарламента законодательные предложения по улучшению деятельности дисциплинарных судов на флоте...
Все это Мезенцев знал, ничего интересного для себя в речах Верховского и Вердеревского не услышал, по чувство дисциплины, о которой так много жужжали с трибуны, мешало ему последовать примеру многих депутатов, тихонько пробиравшихся к выходу.
Первым слово в прениях взял генерал Алексеев. "Бедный старик! - подумал полковник. - Он в последние месяцы полжизни проводит на колесах. Ведь совсем недавно был в Петрограде, а теперь снова живет в своем вагоне на Царскосельском вокзале..."
Михаил Васильевич, чей нос картошкой и седые брови еле были видны из-за барьера трибуны, коротко одобрил инициативы военного министра, но посчитал их недостаточными.
Вслед за ним выступал меньшевик-интернационалист Мартов. Он заявил, что видит главное зло в остатках корниловщины, которая еще не выкорчевана из армии. Правительство, по его словам, вообще слишком медленно выполняет свои обещания способствовать заключению демократического мира...
На Мартова зашикали справа, и мало кто слева аплодировал ему. Председатель Авксентьев, прервав и то и другое, торжественно объявил, что слово предоставляется Александру Федоровичу Керенскому.
Мезенцев по долгу службы слушал речи Керенского почти каждый день. Его уже начинало тошнить от трескотни, напыщенности и демагогии министра-председателя. Он очень хорошо понимал тех людей, кто ненавидел этого наполеончика, пользующегося любым предлогом, чтобы поучать, высказывать "кредо" и обвинять всех других, особенно большевиков - в смертных грехах. И полковник выскользнул из зала. Ему вспомнились донесения осведомителей военного ведомства, что в рабочей среде с легкой руки большевика Сталина предпарламент называют не иначе, как "предбанник". "Кто кому готовит баню? И насколько жарка она будет?!" - подумалось Мезенцеву. А что горячие денечки надвигаются, было понятно не желающему вмешиваться в политику артиллеристу.
Вечерняя темнота быстро опустилась на город с мрачного неба. Сильный ветер не в состоянии был разогнать тяжелые тучи. Салтыковский подъезд сегодня закрыт, министры прибывали на заседание правительства к "подъезду императрицы" Зимнего дворца. По лестнице каррарского мрамора поднимаются они на второй этаж. "Темным" коридором идут к Малахитовой гостиной. Коридор действительно темен, на его стенах темные портреты русских и иностранных кавалеров ордена Андрея Первозванного. Словно призраки, проскальзывают по нему министры и чиновники...
Управляющий делами правительства Гальперн со своими стенографами устроился подле одного из каминов. Мезенцев со своим блокнотом садится рядом с ними. Все ждут Керенского.
Сквозь золотые двери быстрым шагом входит министр-председатель, за ним следует Терещенко. Керенский бросается на председательское место и открывает заседание. Слушается куча мелких вопросов, поскольку все крупные решают между собой Керенский, Терещенко и Коновалов.
Но среди разной ерунды выплывает крупная проблема. Министр финансов Бернадский сообщает о новом обесценивании курса рубля и требованиях Англии в связи с этим представить в качестве гарантии займов русское золото. Он сообщает, что военные долги России приблизились к двадцати миллиардам рублей. Керенский, по-особенному кивнув Коновалову, откладывает решение этого вопроса.
Верховский сидит неподалеку от Мезенцева. Полковник слышит, как военный министр полушепотом обращается к своему соседу по столу, министру внутренних дел Никитину:
- Мы не можем продолжать войну. Нужно заключить мир...
Никитин одобрительно кивает:
- Все с этим согласны, и Керенский в том числе. Но никто еще не сказал, как заключить этот проклятый мир... а то, что говорят большевики, богопротивно...
Увидев оживление Верховского и Никитина, Керенский неожиданно предоставляет слово министру внутренних дел. Никитин без подготовки, как о наболевшем, начинает рассказывать о поджогах крестьянами помещичьих имений, разгромах продовольственных лавок в Петрограде и Москве, забастовках и разграблениях винных складов по всей России. Министр труда Гвоздев подтверждает, что фабрично-заводской промышленности грозит катастрофа из-за забастовок, что фабрики останавливаются и по той причине, что железные дороги не в состоянии доставить уголь из Донбасса...
Парадный интерьер зала как бы придает вес даже самым пустым словам и обещаниям, сказанным здесь. Керенский кажется сам себе могущественнейшим владыкой, слабые министры, не располагающие реальной властью, - мудрыми деятелями мирового масштаба...
