…— А-а-а! Убили! У-би-или! — истошно донеслось с улицы.
Веттели пулей вылетел из постели, включил свет, подскочил к окну — и ничего не разглядел в предрассветной мгле. Часы показывали половину шестого.
Он растворил окно — ледяной вихрь тут же ворвался в него, разворошил бумаги на столе, свесился вниз через подоконник и увидел.
Тело лежало как раз напротив его окна, широко раскинув руки. На этот раз оно принадлежало не школьнику. Веттели видел этого человека всего пару-тройку раз, но сразу узнал его по плоскому лицу с маленьким вздёрнутым носиком, толстой шее и коротким ногам. Бедный Тобиас — так его звали. Парню не повезло с рождения: боги обделили его разумом. Не то, чтобы полностью, но в значительной степени, в народе о таких говорят: «полудурок». На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать, на деле — возможно, больше, определить точнее мешало младенческое выражение малоподвижного, невыразительного лица.
Родителей у Тобиаса не было. Много лет назад мать оставила его в норренском приюте для идиотов, оттуда Тоби… нет, не сбежал — на такую инициативу он был просто не способен — убрёл по чьему-то недосмотру, оказался в Гринторпе, прибился к почтовому отделению и с тех пор неплохо справлялся с должностью рассыльного, а иногда даже почтальона подменял. Вот и сегодня при нём была почтовая сумка с жёлтым рожком, валялась рядом в снегу.
Над телом стояла кухонная прислуга в тёплой шали, переднике и белом чепце, это она голосила.
А из левого глаза убитого торчала приметная, красная с белым опереньем боевая стрела. В школе таких имелся целый запас, Веттели сам видел, когда отбирал для вчерашней тренировки безопасные синие стрелы… Вот и докажи, что не он взял! Конечно, Токслей находился тут же, в хранилище спортивного инвентаря, но пристально за его действиями не следил — помогал подобрать луки, добывал с верхней полки теннисные мячи. Станет ли он свидетельствовать в пользу своего капитана или поостережётся? Второе было бы разумней, ведь он действительно мог не заметить кражи.
Но стрела — это полбеды, тут он легко оправдался бы сам: дверь-то оставалась заперта, значит, наружу он не выходил и воткнуть стрелу непосредственно в глаз жертвы не имел возможности. Хуже всего, что прямо под его окном темнело что-то длинное, изогнутое. Веттели высунулся подальше, чтобы разглядеть… ну, так и есть! Это был приметный школьный лук.
Вот теперь инспектору Поттинджеру всё будет ясно: пристрелил, а оружие выбросил, чтобы не нашли в комнате при обыске. Превратил, так сказать, прямую улику в косвенную: снизу есть ещё два окна, мало ли, из какого выпало… Да, именно так станет рассуждать эльчестерский сыщик. И не докажешь ему, что из лука Веттели даже с меньшего расстояния при всём своём желании не попал бы в такую мелкую цель, как чей-то глаз… И стоило целую неделю мучиться самому и мучить бедную Эмили, обеспечивая себе алиби! Убийца их всё равно провёл!
С досады он больно стукнул кулаком по подоконнику, захлопнул окно, повалился навзничь на кровать и стал ждать, стараясь отрешиться от неприятного шума за окном. Просто лежал и смотрел под потолок, на обои с медальонами. Постепенно их узор стал складываться в какие-то морды, одни — глуповатые, другие — очень требовательные и суровые. Они таращились со стен и немного раздражали. Тогда он закрыл глаза и стал думать об Эмили, как он её любит и как будет ужасно, если их всё-таки разлучат… Даже интересно, чем он так насолил неведомому преступнику, что тот специально старается свалить вину именно на него?… Хотя, почему обязательно насолил? Просто в школе его воспринимают как чужака, все, включая убийцу. Со старыми коллегами у того могут быть прекрасные отношения: они любят его, он любит их, вот и не хочет подводить «своих». А новичка ему не жалко… Отсюда вывод: убийцу не стоит искать среди старших учеников. Любой из этих парней с куда большей охотой отправил бы на виселицу зловредного Хампти-Дампти или грозного физика, мистера Карлайла, чем их молодого и весьма снисходительного коллегу. Значит, ещё человек пятьдесят выходят из-под подозрения. И снова он не в их числе!..
В дверь постучали через час.
И ещё часа три, а может и все четыре — именно столько длился допрос — он пытался вдолбить в чугунную голову инспектора Поттинджера хоть что-то полезное.
Сначала долго доказывал собственную невиновность: десять раз подряд описывал, как провёл минувшее утро, излагал версию «свои — чужой», рассказывал о том, как пытался обеспечить себе алиби и называл имена свидетелей, объяснял, что не выкидывал лук из окна, что стрелять из него толком не умеет, поэтому даже если бы очень хотел, в рассыльного не попал бы, и что нужно быть полным идиотом, чтобы выкинуть орудие убийства под собственное окно, умнее было бы распилить на мелкие кусочки и спустить их в клозет, благо время позволяло.
Потом стало ясно, что сыщик для себя всё давно решил и даже не пытается взглянуть на вещи с другой позиции. Тогда Веттели захотел сделать полезное не себе, так хоть людям и принялся объяснять, почему воспитанников следует исключить из числа подозреваемых и распустить по домам, как предлагал профессор Инджерсолл. Но вот какая странность: Поттинджер и тут не пожелал внять голосу разума! Казалось бы, есть у тебя главный подозреваемый, от других-то отстань! Нет, ни в какую! Ученики останутся в школе, и точка. Зато мистер Веттели отправится в участок.
Это на каком же, простите, основании? Где хоть одно прямое доказательство его вины? Лук? Его могли выбросить из любого другого окна, мало того, его могли подкинуть со стороны двора. Выстрел в глаз? Этим приёмом нередко пользуются опытные охотники, чтобы не портить своей добыче шкуру. Вдруг это какой-нибудь гринторпский охотник-любитель спятил и перепутал детей с дичью? Черная мантия, замеченная Огастесом Гаффином? Добрые боги, да такая есть у каждого из учителей, они обязаны являться в ней на каждый урок! Что ещё? Всё? В таком случае, честь имеем кланяться! А если мистеру Поттинджеру угодно настаивать на его аресте — что ж. Оказывать сопротивление властям он, разумеется, не станет, но в самое ближайшее время напишет письмо отцу своего погибшего под Насандри однокурсника, состоящему в должности министру внутренних дел, и расскажет о том, какой произвол творит эльчестерская полиция, позволяя себе разбрасываться голословными обвинениями и сажать людей за решётку, не потрудившись доказать их вину.
Всё-таки ему удалось вывести эльчестерского сыщика из себя. Лицо Поттинджера побагровело, рот неприятно оскалился, он перегнулся через стол, схватил Веттели за грудки, рванул так, что затрещала ткань свитера, притянул к себе и прошипел прямо в лицо, обдав волной душного запаха изо рта:
— Можете быть свободны, мистер Веттели… ПОКА можете быть свободны. Даже не надейтесь, что вам удастся так легко отделаться! Никакой министр не поможет убийце уйти от виселицы. Рано или поздно, но я выведу вас на чистую воду, так и знайте!
— Вот когда вы это сделаете, тогда и поговорим. А сейчас оставьте в покое мой костюм, тем более, он казённый, — Веттели стряхнул с себя его руки и брезгливо отстранился. — И, между прочим, вам стоило лучше учить юриспруденцию. Если убийца будет признан одержимым, как вы сами склонны предполагать, его ждёт не виселица, а всего лишь обряд экзорцизм, — эту ценную информацию он сам только накануне почерпнул в юридическом справочнике, случайно попавшем в руки. — Носитель не несёт уголовной ответственности за деяния овладевшего им духа.
…Ему удалось сохранить хладнокровие до самой последней минуты допроса, но оказавшись в коридоре, он почувствовал непреодолимое желание рвать и метать и яростно шарахнул кулаком по ни в чём не повинной стене, обшитой старинными дубовыми панелями. Хорошо они не пострадали — вот вышел бы конфуз, если бы проломил! Но дерево выдержало, а сам Веттели — нет. Должно быть, в этот удар он вложил последние остатки своих сил. Голова вдруг закружилась, ноги стали как ватные, пришлось срочно присесть на ближайший подоконник. Наверное, выглядел он в тот момент совсем неважно, потому что дежуривший у двери констебль — не знакомый, гринторпский (у того нашлась своя работа — пропал без вести старый полковник Гримслоу, искали третий день с собаками), а приехавший с инспектором из Эльчестера — молча взял его под локоть и повёл. Веттели механически побрёл, куда направляли, мысли были заняты другим: в голове ещё звучал их с Поттинджером спор, запоздало рождались новые аргументы, да такие убедительные — ну, хоть обратно возвращайся!
