Читаем без скачивания Операция «Оверлорд». Как был открыт второй фронт - Макс Хастингс

В дни, последовавшие после неудавшегося покушения на фюрера, он начал все чаще требовать к себе сочувствия. Слушая рассказы о страданиях солдат и всего немецкого народа, он раздраженно заметил: «Я думаю, и это совершенно очевидно, что и для меня война не забава. Я отрезан от мира уже на протяжении пяти лет. Я не бываю в театре, на концертах, в кино…»[242] По удивительной иронии судьбы, в то время когда его вера в свою армию рушилась, большинство солдат и офицеров на фронтах были потрясены известием о покушении на фюрера и продолжали удерживать занимаемые рубежи, несмотря на невыносимые условия. Полковник Гейнц-Гюнтер Гудериан из 116-й танковой дивизии был поражен и возмущен этим известием: «Мы не были частью какой-то южноамериканской военной хунты. Мы постоянно испытывали ощущение, что среди нас находились предатели». Капитан Эбергард Вагеман из штаба 21-й танковой дивизии, как это следовало из его разговора с одним из офицеров дивизии — личным другом графа фон Штауфенберга, давно пришел к заключению, что войну уже невозможно выиграть. Но подобно многим немецким офицерам, он считал, что, сколь ни безнадежно положение, «ни один офицер, ни один солдат не должен вступать на путь предательства». Ефрейтор Адольф Хоенштейн из 276-й пехотной дивизии потерял всякую веру в возможность победы, но был глубоко возмущен заговором Штауфенберга. «Это нам на фронте стоило многие тысячи жизней», — считал он. В разведывательной сводке штаба 21-й группы армий, составленной на основе показаний военнопленных, отмечалось: «Известие о покушении не вызвало особой реакции солдат на фронте. Люди поняли, что попытка покончить с войной сорвалась. И все осталось «без изменений, как прежде»». В этом же документе делался вывод, что теперь только 5 процентов немецких солдат верили в возможность победы. 10-я и 12-я танковые дивизии СС оставались единственными соединениями, в которых моральный дух сохранялся еще на довольно высоком уровне.

Главным следствием неудавшегося покушения явилось почти повсеместное распространение губительной подозрительности среди офицерского состава. По иронии судьбы, многие офицеры, чье искаженное чувство чести удерживало их от участия в заговоре, теперь страдали от последствий неудавшегося заговора, так как то же самое чувство чести не позволило им выдать заговорщиков Гитлеру. Вермахт оказался лишенным авторитета и уважения внутри самого государства, подвергнут унизительной обязанности отказаться от традиционного способа отдания воинской чести и впредь отдавать ее только по нацистскому образцу. Отношения между СС и армией — солдатами вермахта оставались в войсках прежними. Но усиливалось глубокое расхождение между теми, кто оставался фанатично преданным нацизму, и теми, кто потерял веру в победу и устал от поражений. В госпитале, где находился раненый ефрейтор Вернер Кортенхаус из 21-й танковой дивизии, молодой солдат, играя в шахматы, сказал, когда разговор зашел о покушении: «Лучше бы он умер». Унтер-офицер СС ударил его за эти слова по лицу. Сам Кортенхаус и большинство солдат вермахта уже не питали иллюзий относительно исхода войны: «Мы считали, что игра проиграна». Среди войск СС все более усиливалось мнение, что заговорщики прямо содействовали их неудачам на поле боя. «Для нас было совершенно очевидно, что повсюду предательство», — говорил лейтенант Вальтер Крюгер из 12-й танковой дивизии СС. Гитлер яростно утверждал, что нехватка фаустпатронов в Нормандии явилась следствием саботажа со стороны генерал-квартирмейстера Вагнера, одного из казненных заговорщиков.

После войны, когда к числу тех, кто был причастен к заговору против Гитлера, были причислены также Ганс Шпейдель, начальник штаба Роммеля, и граф фон Шверин, командир 116-й танковой дивизии, тысячи бывших сослуживцев обвиняли их в предательстве, следствием которого якобы явились неудачи немецкой армии в Нормандии. Они убеждали самих себя, что задержки в переброске частей из района Па-де-Кале в район высадки союзников, а также перебои в снабжении боеприпасами и прочим материальным обеспечением являлись прямым следствием саботажа. Однако нет достаточно убедительных доказательств ни за, ни против такого предположения. Вместе с тем наиболее вероятным объяснением неудач и трудностей немецкой армии были и остаются случайности и ошибочные решения в ходе войны. Заговорщики руководствовались желанием добиться мира с западными союзниками при наиболее благоприятных условиях. Ничто так не осложнило бы эту задачу, нежели смерть Гитлера в тот момент, когда германская армия развалилась вследствие ошеломляющего поражения. Поэтому для заговорщиков было исключительно важно, чтобы к моменту смерти Гитлера было обеспечено стабильное положение на фронте в Нормандии. В июле многие офицеры и солдаты уже не старались прилагать максимум усилий для исполнения приказов, так как были убеждены в их бесплодности. Существует, однако, большое различие между пассивным пораженчеством такого рода и активными попытками саботажа военных усилий в нормандской кампании. К началу августа немецкая армия во Франции находилась на грани катастрофы из-за ее поражений на поле боя и безрассудной стратегии Гитлера, а не вследствие предательства изнутри.

Для союзных армий теперь сражение приняло новый характер. До сих пор, хотя руководство со стороны генералов имело важное значение, ход кампании прежде всего зависел от способности английских, американских и канадских частей отвоевывать территорию у противника от рубежа к рубежу, очередную живую изгородь, дорогу. Однако сейчас, хотя впереди еще предстояли ожесточенные бои, сражение в Нормандии становилось прежде всего делом командующих. Теперь, в августе, именно решения, принимаемые генералами, определяли ход событий, их успех или неудачу, что привело к положению, которое сложилось к сентябрю.

Из всех действий союзников в ходе этой кампании ничто не вызвало столь широкой критики после войны, какую вызвал американский «правый поворот» в Бретань в начале августа. 15-й немецкий корпус был слаб и не обладал мобильностью, чтобы создать более или менее серьезную угрозу армиям Брэдли. Монтгомери полагал, что на запад от Авранша в сторону Бреста и других портов Бретани направится не более одного американского корпуса. На самом деле два корпуса из трех, имевшихся в армии Паттона, пересекли мост Понтобо и ворвались в Бретань. Брэдли был полон решимости не допустить опрометчивых бросков в юго-восточном направлении, пока не будет обеспечен прочный тыл от Авранша на запад. «Мы не можем идти на риск», — говорил Брэдли, опасаясь немецкого контрудара на северо-запад с целью прорваться к побережью и отрезать танковые дивизии Паттона, лишив возможности снабжать их горючим и прочими средствами материального обеспечения. Позднее Брэдли принял на себя ответственность за решение бросить крупные американские силы на запад, в Бретань.

Паттоном стали восторгаться во всем мире за его энергичность и безжалостность, с какими он гнал армию через Авранш и далее в Бретань. «Если величайшим предметом изучения человечества является сам человек, то безусловно важнейшим предметом изучения войны является сеть дорог»,[243] — заметил Паттон. Он писал о своем руководстве наступлением подчиненных войск:

Прорыв 3-й армии через коридор у Авранша был немыслимой операцией. В Авранш вели две дороги, но только на одной из них оставался исправный мост. Мы пропустили через этот коридор две пехотные и две бронетанковые дивизии менее чем за 24 часа. Не было никакого плана, так как невозможно было его составить.[244]

Несмотря на быстроту продвижения войск Паттона, чему было немало завистников среди американских и английских командующих, есть весьма существенная доля истины в замечаниях тех ветеранов, которых раздражали легенды о Паттоне. Они утверждали, что «он не прорывался на оперативный простор, а спокойно продвигался вперед». Паттон выводил из терпения генерала Брэдли, который, отклоняя некоторые предложения Монтгомери, называл их «ошибочной с военной точки зрения паттонщиной». В начале августа он писал о броске 3-й армии: «Паттон молниеносно прошел через Бретань со своими бронетанковыми дивизиями и моторизованной пехотой. Он захватил большую территорию, что было отмечено крупными заголовками в газетах, однако кампания в Бретани не достигла своих главных целей».[245] Здесь Брэдли, конечно, имел в виду быстрый захват западных портов в исправном состоянии. Подлинными творцами броска Паттона через Бретань являлись Коллине и его солдаты из 7-го корпуса, которые прорвали немецкую оборону в ходе операции «Кобра», когда английская и канадская армии все еще стояли перед основными силами Клюге, наиболее боеспособными в северо-западной Франции. Здесь важно подчеркнуть, что на западе не существовало сплошного немецкого фронта — это было скопище разрозненных частей и подразделений, отступавших к укрепленным портам, где они собирались занять прочную оборону. Когда позднее армия Паттона встретилась с более или менее серьезным сопротивлением немцев, то американские дивизии сражались не лучше и не хуже под его руководством, чем под руководством любого другого командующего. В начале августа 1944 года генерал был героем дня, демонстрируя мастерство управления наступавшими войсками, которого, вероятно, не смог бы достигнуть кто-либо другой из союзных командующих. Но было бы абсурдно полагать, что он нашел ключ к разгрому немецких армий. Они уклонялись от того, чтобы помериться с ним силами, и дали ему возможность прославиться.