Теперь Фрэнсис понял, что он найдет. Застыв от ужаса, он позвал ее по имени:
– Кэт! Кэт!
Бросился вверх по лестнице. Распахнул двери. Комнаты были пусты. Что-то заставило его открыть чулан в холле – она была там. Она лежала лицом вниз на куче обуви и какой-то одежды, голая, связанная, с кляпом во рту. Плача, он вытащил ее, его мутило от страха.
– О, боже мой! – снова и снова повторял он.
Кэт без движения лежала на постели. Он смотрел на нее в отчаянии. Ярость душила его, но он чувствовал себя беспомощным, он не знал, что делать. По крайней мере, она жива… Но никто из докторов не придет в такую ночь. Может быть, она умирает? Он собрался и начал действовать. Спустился вниз и нашел бренди. Что лучше, бренди или вода? В ванной комнате он набрал воды и намочил кусок ткани, чтобы обтереть ей лоб. Сев на край кровати, он осторожно и тщательно укрыл ее простыней и без конца освежал ей лицо. Кэт, моя Кэт, повторял он про себя, что они с тобой сделали!
Она открыла глаза. Долго смотрела на него. Прошептала:
– Я знала, что ты придешь.
– Откуда ты знала?
– У меня было предчувствие, что это будет наш день. Я даже позвонила тебе сегодня вечером до того, как все случилось, но мне ответили, что тебя нет дома. Они сказали, что ты уехал на прием.
Радость и боль смешались в его душе.
– Ты мне звонила?
– Да, мне было так страшно! Я подумала, что ты будешь нужен мне… поэтому – наплевать на гордость.
– О, Господи! – проговорил Фрэнсис. Она прошептала:
– У меня ужасно болит спина.
Он осторожно перевернул ее и увидел почему. Спину пересекли три полосы. Кожа была содрана от ударов, по краям ран запеклись капельки крови.
Ему стало нехорошо:
– Кэт, они… сделали с тобой что-нибудь еще?
– Только то, что ты видишь.
В ванной комнате он нашел склянку с просроченной, загустевшей жаропонижающей жидкостью. Он осторожно полил ею на раны.
– Может, я и не так сделал, но это не повредит, пока мы не найдем доктора.
– Пожалуйста, сними с меня ожерелье. Больно. Нагретые теплом ее тела, бусины скользнули сквозь его пальцы. Это было голубое ожерелье, дешевое, но милое. Странным образом оно напоминало ему роскошный изумруд, который она носила, когда они познакомились. И всё, что случилось с тех первых дней, исчезло, словно было написано на папиросной бумаге, подлежащей уничтожению. Остались только навеки запечатленные, прекрасные образы: Кэт в Элевтере, овеваемая ветром, в гостиничном саду и в этом доме. Время растворилось, рассеялись глупая злоба и гордость… всё, всё ушло.
Он взял ее за руку.
– Расскажи мне, что произошло, – попросил он.
– От меня ушел Фрэнклин Пэрриш. Ты знаешь Фрэнклина? Он принес мне экземпляр речи для «Рупора». А потом, через несколько минут, пришли они.
Их было трое. Двери у меня были заперты – я всегда так делаю, но они выбили окно в кухне и вошли. Собаки… – Кэт запнулась. – Собаки. Где они?
Он не знал, как сказать ей, но в его мгновенной запинке она прочла ответ. Ему пришлось держать ее.
– Не надо, не ходи вниз. Пожалуйста, Кэт, они мертвы.
Она заплакала.
– Ты уверен? Не ранены?
Он вспомнил дворняжку, Кэт звала ее Бинз.
– Я обо всем позабочусь. Я не хочу, чтобы ты видела. Кэт, моя дорогая, тебе повезло, что ты осталась жива.
– Убить их? За что? Я потратила месяцы, чтобы приучить этих бедных животных доверять людям. Когда я нашла их, их били…
– Я знаю. Люди бьют и детей, – он укрыл ее. – Полежи. Обещай, что никуда не пойдешь. Я буду внизу. Я постараюсь недолго.
В кухне он нашел уже мертвую Бинз. Бедные создания! Бедная Кэт, которая плакала из-за них, а не из-за себя!
Он нашел в кладовке фонарь и, боясь сделать свет поярче, чтобы не привлекать внимания, вышел во двор. Один Бог знает, сколько страха и ужаса в городе этой ночью.
Всю неделю до этого шли дожди, поэтому земля была мягкой. За десять минут он вырыл яму нужной глубины. Затем взял два маленьких тела, все еще теплых и податливых, и осторожно уложил их в землю. Провел рукой по мягкой шерсти и взялся за лопату.
И здесь, над двумя мертвыми собаками он пережил один из тех эмоциональных переломов, что случаются в жизни только раз или два. Все, что он чувствовал к жизни и живым существам, родственные отношения, доброта, сострадание – всё поглотили сожаление и стыд, что так долго он не прислушивался к тому, что только и было в нем истинного.
Закончив, он отложил лопату и какое-то время стоял, глядя в небо. Оно было непроницаемо черным. По главной дороге в конце улицы промчалась, завывая, машина «скорой помощи». Потом загудели моторы и на повороте взвизгнули шины. Полиция, подумал он. Снова воцарилась тишина, такая глубокая, что, казалось, сама ночь пронизана страхом. Боится наступления утра, подумал он, как и я.
Он пожалел, что у него нет пистолета. Все, что он смог найти в кухне – был разделочный нож. В холодильнике Фрэнсис увидел холодный чай и отнес его Кэт. А нож положил на пол, чтобы она его не увидела.
Она пила чай, привалившись к нему – у нее совсем не осталось сил. В слабом свете ночи он различил белую одежду, висящую в чулане; он вспомнил запах мускуса.
– Ты написала замечательную статью. Тебе не следовало делать этого, Кэт. Это было сумасшествием.
– Я действительно обезумела, я больше не могла терпеть.
Потом он услышал свой голос:
– А… а Патрик знал об этом?
– Нет, он бы мне не позволил. Я все решила сама… Я хочу, чтобы вы снова стали друзьями, Фрэнсис.
Он не ответил и уложил ее на подушки, когда она покончила с чаем.
– Я так много раз хотела позвонить тебе, – прошептала она. – Я заглядывала в телефонную книгу, чтобы только увидеть твое имя. Мы были глупцами, Фрэнсис. Пара упрямых, неуступчивых глупцов.
– Да. Моей вины было больше. Тут она увидела на полу нож.
– Ты думаешь, они вернутся?
– Не думаю. Они выполнили то, что им приказали, – и, отвечая на незаданный вопрос, добавил, – я не собираюсь оставлять тебя.
На улице по-прежнему было угрожающе тихо. Он со страхом подумал о Марджори и ребенке. По крайней мере, они не одни. С ними Озборн, в доме преданные люди. Он поднял трубку.
Она нормально добралась от Фосетов? Дома все в порядке? Да? Хорошо! Нет, причин для беспокойства нет, он останется в городе в гостинице и вернется утром или как только дороги станут безопасными. Он только хотел убедиться, что дома ничего не случилось.
Откинув покрывало, он лег рядом с Кэт, стараясь не коснуться ее покалеченной спины. Она уснула, а он не мог. В его голове крутилось колесо святой Катерины, колесо, на котором распинали святых, и он понял, что слишком измучился, чтобы заснуть. Сквозь сон Кэт позвала его по имени.
