Фрэнсис быстро сказал:
– Вам известно, что я уже давно так и сделал? Посадки сахарного тростника через дорогу от Элевтеры не принадлежат поместью. Я распродал их всем арендаторам, которые изъявили желание. А некоторым, самым давним, я отдал их в качестве подарка, – добавил он, не скрывая удовольствия, что первым и по доброй воле сделал то, что предписывал закон. Потом, почувствовав, что может показаться самодовольным, добавил: Не подумайте, что я хвастаюсь. Я только хотел, чтобы вы знали.
– Мы оцениваем это по достоинству, – несколько формально произнес Патрик, но Фрэнсис понял, что он тронут и не хочет выдать своих чувств.
– Я всегда делал, что мог. Есть и другие, кто поступает, как я.
– Их не так много, – сказал Патрик. Он вздохнул. – Беда в том, что дело движется слишком медленно. Это меня и тревожит. У нас мало времени.
– Не слишком ли ты сгущаешь краски? Неужели всё так плохо? В конце концов никто не голодает. После выборов у людей появились новые надежды…
– Это очень опасное время. Николас во многом был прав. Просто он боролся одним злом против другого.
– И набивал карманы, – с негодованием вставила Кэт.
Патрик продолжал, словно подводя для себя итог.
– Это правда, левые помогли мне. Я не заблуждаюсь. Молодые ребята, которые сражались с секретной полицией, боролись за радиостанцию, они принадлежат к группировкам, с которыми, мне больно говорить об этом, связан мой Билл… хотя он и отрицает это. Да, правда, они помогли.
Патрик замолчал, в комнате стояла абсолютная тишина.
– Когда ты в отчаянии, хватаешься за любую помощь, от кого бы она ни исходила. Но сейчас… сейчас мне не нужно напоминать, что Советы на Кубе, а Куба – здесь, так сказать. Здесь, по соседству. Все рядом: лагеря для подготовки террористов, советские автоматы «Калашникова», эскадрильи самолетов, быстроходные патрульные катера, подводные лодки, «джипы» и грузовики – все по соседству. Как только они решат, что могут скинуть меня, они тут же появятся и на Сен-Фелисе.
Это все равно, что вернуть назад Николаса, даже хуже, подумал Фрэнсис. Наступит ли когда-нибудь конец? И ответил себе – нет.
Затем, словно пытаясь подавить в себе какую-то мысль, причиняющую страдание, Патрик произнес:
– Они уже внедряются в ряды нашей молодежи.
– О, Билл, – воскликнула Дезире, – Билл! Он причиняет тебе столько боли! Как бы я хотела…
– Мы все знаем, что бы ты хотела, – сказал ей Патрик. – Чтобы мы не принимали его в свою семью.
– Что ж, – тихо ответила она, – скажи мне честно, разве ты не думал о том же?
– Но я не мог не сделать этого. Если бы я снова увидел его там в тот день, я поступил бы точно так же, – он посмотрел в сторону, потом на картину. – Давайте поговорим о более приятных вещах… Прекрасное произведение искусства. Не думаю, чтобы Да Кунья создал что-нибудь более прекрасное. – Он повернулся к Фрэнсису, – так значит, вы, действительно, уезжаете?
– Да.
– Когда?
– В следующем месяце. Бумаги будут готовы через неделю, и в июне мы сможем отбыть. – Фрэнсис поймал взгляд Патрика и не отвел глаза, – мне очень стыдно. Я не сказал раньше, но об этом думал. Я имею в виду то, каким образом я покидаю остров. Эти люди, их казино и все остальное… мне это ненавистно. Для меня непереносимо то, что они делают со страной. И вот что я вам скажу; я рад, что при вашем правлении этого больше не будет, – Фрэнсис протянул вперед руки, словно молил о понимании. – Если принять во внимание мое положение – ни одного покупателя, а мне нужно уезжать. Мне приходится.
– Я знаю, – сказал Патрик. Он помолчал. – Извините меня. Могу ли я… можем ли мы спросить – а как же Кэт?
Фрэнсис почувствовал, как навернулись слезы и защипало глаза.
– Она понимает, – только и смог сказать он.
Стало совсем темно. В островке джунглей, сохранившемся позади дома, все громче давала о себе знать ночная жизнь: раздавалось жужжание, писк, чириканье. С присущим ей тактом, за который Фрэнсис был так благодарен, Дезире перевела разговор на свадьбы своих дочерей. Возможно, это будет двойная свадьба – Мейзи, конечно, еще слишком молода, ей всего семнадцать, но он такой прекрасный молодой человек… Она немного поговорила па эту тему, пока они с Патриком не поднялись, чтобы уйти.
Когда они уехали, Фрэнсис сел рядом с Кэт. Она еще раньше взяла вышивание и теперь, наморщив лоб, молча делала стежок за стежком.
Внезапно Фрэнсис сказал:
– Ты же знаешь, если бы не Мейган… ты же знаешь.
– Фрэнсис, дорогой, я все знаю.
– Я так виноват. Я дал ей жизнь, а ведь я мог предвидеть, что так получится. Я взвалил это бремя на Марджори. И у Мейган есть свой груз тоже, – его голос дрогнул.
– Я много раз говорила тебе, – терпеливо произнесла Кэт, – ты не должен так думать. Ты никому не поможешь, если будешь ходить с таким виноватым видом.
– Я не могу бросить Мейган, – сказал он в тысячный раз и продолжил: – Какая несправедливость! Если уж кто и должен иметь детей, так это ты, Кэт.
– Если бы они у меня были, я, возможно, никогда не оставила бы Лионеля. Бедный Лионель! Бедный старый Лионель! Не знаю, почему я все время говорю «старый».
– Думаю, он родился уже старым. Как я, – угрюмо проговорил Фрэнсис.
Кэт отложила вышивание.
– Как ты! Никогда не слышала ничего глупее! – Она задумалась. – Ты знаешь, мне иногда кажется, что Лионель никогда в своей жизни не испытывал сильных чувств. Может быть, таким, как он, живется легче. Когда я ушла от него, больше всего он переживал из-за унизительности этого факта. И никакой боли, а я… – она не закончила.
Фрэнсис смотрел на нее, склонившуюся с иглой над тонкой белой тканью, и думал, какой она будет, когда постареет, с горечью сознавая, что ему не дано этого увидеть.
Потом резко спросил:
– Что ты теперь будешь делать?
– Жить здесь и работать в газете. Теперь я хочу заняться левыми…
Он перебил ее:
– Бога ради, хватит этого безумия! Подумай о себе. Я не вынесу, если…
Он поднялся, сел на пол около ее стула и положил голову ей на колени. Она гладила его по волосам. Когда она наклонилась к нему, от ее тела повеяло теплом, запахом травы и утра, казавшимися ее олицетворением.
– Я подумала… хорошо, что ты уезжаешь. Я не смогла бы здесь жить, деля тебя с Марджори и твоим ребенком. Так поступают с тех пор, как на земле живут мужчины и женщины, но это не для меня. Но если бы ты остался здесь, я не удержалась бы. И разрывалась бы надвое.
Он целовал се пальцы и запястья, ее руки и шею.
– Пойдем наверх, – сказала она.
Это было их время дня. На полу всегда полоска света – из холла или из окна, когда светит луна. Обнаженная, Кэт пересекает се и подходит к кровати. Она словно молочно-белый призрак, материализовавшийся из темноты, и совсем не как призрак, осязаемая и сгорающая от желания, ложится рядом с ним…
