Толстая дверь со стуком захлопнулась, и тут же она услышала, как легло на место тяжелое бревно.
Узница машинально, без аппетита поглощала овсянку. Сидя взаперти, не очень-то проголодаешься, а ее стол был не настолько разнообразен, чтобы возбуждать аппетит. Но Порция чувствовала ответственность за новую жизнь, теплившуюся под сердцем. Жизнь, некоторым образом ставшую ее единственной опорой. Ибо теперь она жила исключительно ради ребенка. Ее кровь струилась по жилам ради него. Ради него она дышала. О нем думала без конца. Ее тело словно по собственной воле подчинило свое существование тому маленькому комочку, который и сам еще не мог осознать ни важности своего появления на свет, ни своих собственных нужд. Порция настолько слилась с плодом в своем чреве, словно сама стала этим ребенком.
Вот и теперь простое поглощение пищи принесло относительный покой. А тем временем шум за стеной переменился. Слитно пищали флейты и гремели барабаны, им в такт грохотали размеренные шаги — это маршировала армия, и слаженные действия настоящих военных ничем не напоминали разбойничью вольницу.
Да и Руфус Декатур больше не был разбойником, отщепенцем. Он теперь граф Ротбери, верный вассал короля, а Порция Уорт — жалкая предательница, недостойная его милости. И что бы ни привело его в деревню, официально он будет игнорировать ее существование. Но он обязательно заглянет сюда… и что-нибудь скажет… или хотя бы пошлет весточку через Джозефа, или Джорджа, или Уилла.
Отрывистый лай Джуно возле двери оповестил о возвращении Джозефа: щенок, путаясь в ногах, прибежал вместе со стариком и кинулся лизать Порцию с таким восторгом, словно не видел хозяйку целую неделю.
— Да… да… я тоже тебя люблю. — Порция наклонилась, чтобы погладить Джуно. Еще месяц назад она бы просто подняла собаку к себе на колени. Однако полугодовалая сучка изрядно подросла и обещала стать большой собакой — хотя совершенно не отдавала себе в этом отчета. Уж очень умильно она упрашивала, как и прежде, подержать себя на коленях.
— Это Руфус? — Порция изо всех сил старалась, чтобы голос не выдал ни нетерпения, ни надежды.
— Он, он. — Черт бы побрал эту стариковскую неспешность! — Они все вернулись, вместе с отрядом принца. Говорят, скоро начнется большая драка. И вся эта прорва народу отправляется туда завтра утром.
— А Руфуса ты видел? — с замирающим сердцем спросила она.
— Не то чтобы видел… Ты уже поела? — И Джозеф кивнул на пустой котелок. В его старческих глазах мелькала тревога. — Он ведь такой занятой стал нынче, да… с этим своим принцем, с его офицерами и все такое…
— Если он захочет поговорить со мной, то наверняка это сделает. — Однако голос выдавал охватившую ее безнадежность. Узница вернулась в свою клетку в сопровождении Джуно. — По крайней мере, он знает, где меня искать.
— Знает, знает, да только не знает, что ты непраздная, — грубовато буркнул Джозеф, запер камеру и взял со стола котелок. — В полдень жди меня с обедом.
Порция улеглась на нары и вслушивалась в знакомый грохот запоров, отрезавших ее от внешнего мира. Сколько еще Руфус собирается ее здесь держать? До конца войны? Или до того, как она сойдет с ума в этой клетке? Неужели он больше никогда не заговорит с ней? А может, в один прекрасный день Джозеф просто отопрет дверь и скажет, что она свободна? Свободна идти на все четыре стороны при условии никогда не попадаться на глаза Руфусу Декатуру? Свободна дать жизнь незаконному отпрыску Декатура, которому не суждено узнать своего отца?
Руфус перешагнул порог своего дома и был ошеломлен мертвящей пустотой. Они с Порцией покинули это место несколько месяцев назад, и за это время его существование утратило всякий смысл. Вот на гвозде за дверью все еще висит ее теплый зимний плащ, и Руфус знал, что там, наверху, на спинке кровати так и осталась ее ночная рубашка, а на перине можно различить отпечаток изящного тела. Его собственное тело было намного больше и тяжелее, так что проминало в тюфяке глубокую яму, в которую скатывалась Порция. Она спала, свернувшись клубком и привалившись к его спине.
Никогда в жизни Руфус не чувствовал такой душевной пустоты, как сейчас. Даже когда остался полным сиротой, в ужасе содрогавшимся при воспоминании о предсмертных словах своего отца, жутком хлопке выстрела и дымившихся руинах, в которые превратили отчий дом, служивший ему единственным пристанищем на свете. Ему не было так больно даже тогда, когда он в горе застыл над телами своей матери и маленькой сестры, не зная, как станет хоронить их.
Ведь в самые жуткие моменты жизни он продолжал верить в будущее — пусть неведомое и пугающее, оно возрождало в нем волю жить. А теперь он не мог отделаться от ощущения, что утрачен самый смысл его бытия. Ему не о чем было мечтать, нечего добиваться. Ибо один-единственный раз за всю сознательную жизнь он рискнул отдать все, что имел, — доверие, преданность и любовь — другому человеку. И он любил… Полно, он все еще любит ее, и сила этого чувства так велика, что затмевает все остальное. А она — она предала его. Порция воспользовалась его любовью и обманула. И боль от этой измены терзала Руфуса несказанно.
— Она, что ли, здесь? Порция здесь? — Люк и Тоби запутались в ногах у отца, поспешно прорываясь в дом. Головой вперед сорванцы влетели в кухню и плюхнулись на пол, ошалело осматриваясь в пустой комнате.
— Ее нет? — с обидой протянул Люк.
— Ее нигде нет, — заявил Тоби. И сердито поглядел на отца. — Куда она делась?
Руфус считал, что малыши приняли исчезновение Порции с той же легкостью, с которой относились к постоянным переменам, которыми была полна их жизнь. Да только не тут-то было. Тот факт, что мальчики не стали задавать никаких вопросов, означал лишь то, что они успели обзавестись на сей счет собственными суждениями и, ожидали увидеть Порцию в день возвращения в привычную обстановку. И вот теперь под их возмущенными и обиженными взглядами Руфусу ничего не оставалось, как проклинать свою слепоту и глупость. Порция успела стать столь же неотъемлемой частью их жизни, какой была для него. А он слишком углубился в собственные переживания и даже не подумал, как могут отнестись сыновья к столь неожиданному и необъяснимому исчезновению Порции Уорт.
Зато теперь их расспросы вынуждали незамедлительно принимать решение, которое Руфус старательно откладывал в последние дни. Ведь он не сможет вечно держать Порцию в камере. Так что же с ней делать?
— Я не знаю, — машинально пробормотал он, отвечая скорее самому себе, нежели Тоби.
Но мальчишки не желали верить.
— Куда она делась? — повторил Тоби терпеливо и совсем по-взрослому, как будто отец не понял смысл вопроса с первого раза.
