бездействует, однако не преминули обратить ситуацию в свою пользу.
В отчаянии Джучи давал новые распоряжения, но тяжелая хорезмийская конница обходила его тумен с тыла, всадники поднимались выше по склону, затем на полном скаку обрушивались на монголов. Но даже тогда враги не смели соваться на левый фланг его войска, где стоял Чагатай, наблюдая за битвой в полном бездействии, точно ждал, когда Джучи разорвут на куски. Во время коротких передышек между ударами Джучи замечал, что командиры младшего брата убеждают его начать атаку, но затем битва снова захватывала его внимание.
Да и командиры Джучи то и дело поглядывали на него в надежде услышать приказ к отступлению, но в приступе злости он не замечал их взглядов. Больно ныла рука, на отцовском мече остались зазубрины от вражеских доспехов, но Джучи был одержим неистовой яростью и в каждой новой жертве видел Чагатая или даже самого Чингиса.
Воины тумена Джучи заметили, что старший сын хана больше не смотрит в сторону холмов. Он сражался с бешеным оскалом на лице, с легкостью и проворством наносил удары мечом, постоянно подгоняя коня вперед через трупы врагов. Бесстрашие командира подзадоривало монголов, и они следовали за ним с громкими воплями. Те, кто был ранен, не обращали внимания на раны или попросту не замечали их. И пока в жилах бурлила кровь, воины Джучи тоже продолжали сражаться. Они доверили ему свою жизнь, они загнали до смерти целую армию. Для них не было ничего невозможного.
Воины-китайцы дрались словно одержимые, прорубаясь все дальше вглубь вражеского войска. Когда хорезмийцы прокалывали их копьями, они хватались за древко, стаскивали всадников с лошадей и, прежде чем умереть, яростно добивали врагов уже на земле. Они не увертывались ни от сабель противника, ни от стрел. Все сражались до последнего вздоха. Они больше не думали о смерти.
Под непрестанным напором объятых безумством людей, хватавшихся окровавленными руками за разящие их клинки, хорезмийцы дрогнули и повернули назад, передавая свой страх даже тем, кто еще не вступил в бой. Джучи заметил одного из своих китайских командиров. Держа в руке обломок копья, он перешагнул через умиравшего человека и крепко хватил обломком по лицу хорезмийского всадника, сидевшего на роскошном, дорогом жеребце. Хорезмиец упал, а китаец разразился ликующим криком на своем родном языке, бросая вызов тем, кто еще не понял, с кем имеет дело. Хвастливый тон китайца подзадорил монголов, и с усмешкой на лицах они продолжили схватку, невзирая на свинцовую усталость в руках и кровоточащие раны, медленно лишавшие последних сил.
Больше и больше врагов бежали под яростным натиском. Кровавые брызги на мгновение ослепили глаза Джучи, и он испугался, почувствовав себя в этот момент уязвимым. Но тут над долиной прокатился долгожданный гул горнов Чагатая. С оглушительным громом его тумен наконец двинулся на врага.
Войско Чагатая вступило в битву, когда хорезмийцы совершенно пали духом, потеряв надежду на спасение. Пространство вокруг Джучи стремительно очистилось от врагов, бежавших в панике от монгольских стрел. Тяжело дыша, он еще раз увидел младшего брата, величественно мчавшегося к подножию холма. Но через несколько мгновений Чагатай спустился в долину и растворился среди своих воинов, скрывшись из виду. Джучи сплюнул горячую пену. Рука ныла от желания отвесить Чагатаю хорошую оплеуху. Его люди знали, что произошло, и Джучи будет невероятно трудно побороть свое нежелание удерживать их от драки с теми, кто сидел и смотрел, как они умирают. Джучи понимал, что виновником задержки был Чагатай. Вспоминая, как тот выжидал на вершине холма, Джучи осыпал брата проклятиями, и бранные слова казались ему сладостными, точно топленое сало.
Врагов вокруг Джучи уже не было. Предоставленный самому себе, он провел большим пальцем по кромке лезвия своего клинка, ощупывая оставшиеся на металле зарубки. Мертвые тела окружали его повсюду. Погибли многие из тех, кто скакал вместе с ним через холмы, чтобы обескровить отборную конницу шаха. Те же, кто уцелел, смотрели на него с еще не иссякшей злобой в глазах. А Чагатай тем временем добивал остатки хорезмийского войска, втаптывая вражеские знамена в окровавленную землю копытами своих коней.
Если бы Джучи поступил с Чагатаем так, как тот заслуживал, их тумены дрались бы не на жизнь, а на смерть. Это он понимал. Понимали это и командиры Чагатая. Теперь они не подпустят к нему Джучи и на двадцать шагов, если при нем будет оружие. И хотя они знали причину, их позор не помешал бы им обнажить клинки, и тогда смертельной схватки между туменами не миновать. Джучи едва сдерживал желание помчаться туда, где еще звенело железо, и увидеть, как кромсают на куски его брата. Джучи не хотел искать справедливости у Чингиса. Легко было представить, как отец посмеется над его жалобами. Он скорее указал бы на недостатки в тактике, чем признал бы вину Чагатая. Джучи задыхался от возмущения, жадно глотая воздух, а гул сражения уносился все дальше, оставляя юношу в пустоте. И все-таки, несмотря на предательство, он победил. Он испытывал гордость за своих воинов, смешанную с ненавистью, и бессилие сдавило его.
Не спеша Джучи вытер кровь с лезвия меча, который в честном споре выиграл у Чагатая. В тот день, выйдя на поединок с тигром, Джучи видел смерть, как видел ее сегодня. Он не мог простить то, как с ним обошлись.
Стряхнув на землю кровавые капли, Джучи медленно начал движение туда, где остановил коня его брат. Обменявшись недовольными взглядами, его люди последовали за ним, готовые продолжить бой.
Глава 25
Самарканд очаровывал своими красотами. Низкорослый конь Чингиса вез своего хозяина по широкой улице между рядами домов, цокая неподкованными копытами по неровной брусчатке. Где-то впереди в небе висело облако дыма и слышался грохот сражений, но эта часть города опустела и казалась на удивление мирной.
