Несколько иначе эта мысль формулируется и в другом докладе императору: «Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы и преобразования; это является главнейшей задачей страны.
Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время равновесие не было нарушено в ущерб нам»[179].
Опасность «большой крови», непредсказуемых последствий в случае ввязывания России в военные конфликты становилась едва ли не последним аргументом в дискуссиях Горчакова с противостоящей стороной, в том числе и с самим Александром II. По мнению министра, масштаб и сложность внутригосударственных проблем предопределяют и характер внешней политики императорского Министерства иностранных дел.
Добиться успеха в решении этих весьма сложных, противоречащих друг другу задач было не просто. Если оградить Россию от участия во «всякого рода внешних осложнениях» с трудом, но удавалось, то оказывать результативное воздействие на имевший место передел сфер влияния, на изменения в соотношении сил не всегда представлялось возможным.
В резюме Горчаков писал: «В какой области ни возьмись мы строить предположения, будь то Европа или Восток, мы приходим к одному выводу — для своей безопасности, равно и ради своего могущества на внешней арене, и в интересах народов, заботу о которых возложило на нас Провидение, а также в интересах мира и общего равновесия, наипервейший долг России есть завершение внутренних преобразований, от чего зависит будущее России и всех славянских народов.
Сие есть основа основ нашей политики».
Мерная и поступательная работа, обеспечивающая внешние условия для реформирования и возрождения России, — вот самая важная работа, по мнению министра. Как бы отвечая оппонентам, игравшим на чувствах императора и подбивавшим его на непредсказуемые военные авантюры, Горчаков завершает доклад словами: «Лихорадочное волнение не к лицу здоровой нации, равно как и лукавое проворство недостойно народа, перед которым открывается будущее — еще более великое, чем его прошлое; 20 лет бездеятельности и застоя — ничто для жизни такого народа, силы его лишь крепнут, в то время как одна политическая ошибка может отбросить его на полвека назад, пусть даже она и не будет чревата непоправимыми последствиями».
Как видим, на деле Горчаков более чем кто-либо из российских политиков своего времени был реалистом, государственным деятелем, отдающим и себе, и другим отчет, в каком положении находилось российское государство.
Два разных, отстоящих на десятилетие друг от друга военно-политических конфликта прямо или косвенно сказались на внешнеполитической стратегии России в целом — это Крымская война, а также международный кризис, вызванный восстанием в Царстве Польском. Эхо тех событий долго давало о себе знать. И то и другое необычайно остро затрагивало политическое самолюбие российской элиты. Сближение или разрыв, союзнические отношения или конфронтация обретали тот или иной смысл и оттенки в зависимости от того, насколько и как внешние обстоятельства вписывались в российскую проблематику.
После подписания Парижского трактата международные позиции России выглядели весьма неопределенно. С назначением Горчакова министром иностранных дел эта сложная ситуация усугубилась, поскольку длительное молчание одного из активных участников процесса межгосударственного общения ставило общественное мнение в тупик. В европейской печати выдвигались разные версии, а у западных кабинетов появились поводы для беспокойства. «Россия обижена. Россия сердится», — писали европейские газеты после конгресса в Париже. Упоминалась при этом фраза Горчакова, произнесенная им во времена севастопольского противостояния: «Хотя российская дипломатия и обречена на молчание, но, будучи нема, не останется глухою»[180]. Не исключалась возможность непредсказуемого поведения России, как это уже не раз бывало раньше. Опасались разрастания Российской империи, и для этого имелись веские основания: походы российских войск в Европу и на Восток уже привели к существенным геополитическим изменениям. Географическое положение России и ее холодный климат постоянно толкали ее к расширению своей территории за счет более теплых и плодородных земель. Многие столетия перед российским государством стоял вопрос поначалу о доступе к морским коммуникациям, затем — о возможности пользоваться портами незамерзающих морей… Было немало и других причин, в том числе религиозный фактор, имевший немаловажное, а порой и решающее значение.
Условия мира, в первую очередь нейтрализация Черного моря, существенно усилили недовольство России. Дальновидным западным политикам было ясно, что на Парижском конгрессе их прежнему союзнику и избавителю от тирании Наполеона I, по сути, навязали одну из программных целей внешнеполитического курса: стремление изменить позорные и немыслимые для великой державы условия.
Дополнительное опасение вызывал и другой фактор. Политические противники России, добившись ее военного поражения, не могли предвидеть его тяжелых моральных последствий, сказавшихся на внутренней атмосфере, воцарившейся в империи. Унижение, понесенное государством от бывших союзников и друзей, вызвало волну националистических настроений. Печальные уроки Крымской войны послужили желанным поводом для славянофилов развернуть невиданную ранее патриотическую кампанию.
Для того чтобы умерить общественные страсти, поубавить накал обостренных национальных чувств, требовалось время. Кроме того, в связи со сменой императора происходила болезненная смена правящих элит, шло формирование нового состава правительственного кабинета, предпринимались попытки разобраться с прежним политическим наследием, которое олицетворяли остававшиеся на сцене творцы и исполнители прежней политики. Они все еще были сильны и влиятельны и имели поддержку в обществе. И тем не менее постепенно контуры национальной программы Александра II начали проступать: ее главной составляющей становилось внутреннее реформирование российского государства.
Внешнеполитическое молчание России было прервано через четыре месяца после подписания Парижского трактата. К тому времени произошло много событий, в том числе и такие, которые напрямую затрагивали ее интересы и отгораживаться от которых не имело смысла. Возобновление политических контактов становилось насущной потребностью, и Россия постепенно вернулась к решению межгосударственных проблем, определению своих позиций по международным вопросам. Если воспроизвести хронику политических событий того времени, перед нами предстанет картина непрерывных дипломатических маневров, переговоров, суть которых — преодоление политической изоляции, возвращение России в сообщество наиболее влиятельных государств мира. С самого начала своей деятельности российский министр иностранных дел предложил другим государствам «прийти к согласию и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности». В своей записке императору Горчаков отмечал: «Мы даже взяли на себя инициативу провозглашения принципа невмешательства и предложили всем державам принять его»[181].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
