кости ломает, и мясо разъедает, и кожу рвет. Надо большую силу, чтобы эту боль перенести.
Уговариваю я Сашу, как могу, а сам свои меры принимаю. Карабин я спрятал на чердак. Бритвы, ножи, ножницы и вилки хозяйка под замок запирала.
А главную свою надежду я на девушек положил. Обошел я девушек-колхозниц, двух учительниц, счетовода, инструкторшу из машинно-рыболовной станции и подговорил их:
«Выручайте, — говорю, — меня, спасайте моего товарища. Я больше не выдержу, свалюсь сейчас и усну. А Саша без надзора может какую-нибудь глупость сделать. Так большая к вам просьба: ходите вы к нам в гости по очереди. Забавляйте вы его, чем сумеете, играйте, пойте, сказки сказывайте, коли это не поможет — письма ему пишите, ревнуйте друг к другу, но парня сохраните. Может быть, еще и кому-нибудь из вас пригодится».
А Валя со своей подругой-зоотехником еще раньше были подговорены.
Согласились девушки, и я после этого свалился и уснул на целые сутки. Через сутки просыпаюсь и не узнаю той комнаты, в которой мы жили. Разукрасили ее девушки, как на праздник. А в комнате настоящая вечорка. На столе патефон стоит, и пластинки со всего Янгарея снесены. Одна девушка на балалайке играет, остальные по очереди частушки поют, кому-что в голову забредет, а все больше смешное.
Так еще трое суток протянули. День и ночь около Саши дежурили девушки, помогали ему с болезнью бороться. И видим мы, что перестали ему помогать все хитрости девичьи, и песни, и шутки. И я тоже хочу что-нибудь сморозить, а гляну на Сашу — и рот у меня не раскрывается. Пришлось и мне смолкнуть. У человека сорок один градус, так ему шутки за издевку покажутся.
А кожа над раной, вижу, у него рдеет. И одним я его утешаю:
«Прорвет, Сашенька… Скоро прорвет. Обязательно прорвет».
Седьмая ночь была самая тяжелая. Саша потерял сознание. То он бредить начинает, то очнется, вскочит и карабин требует. Повалю я его силком, а он плачет и руки себе ломает. Глядя на него, и я плачу.
Вот один раз Саша заложил руки да как нажмет на больную — гной и прорвал кожу. Саша сам испугался.
«Потекло», — говорит.
И пока мы хлопотали, видим — у Саши голова набок свалилась и на подушку упала: он спал.
Еще через три дня мы с Сашей уже ехали в Тундо-Юнко, а еще через два дня дождались Петрю. И чтобы больше в Янгарей не ездить, попросили Валю с нами ехать, проводить Сашу: медицинский пункт теперь у нас в отряде.
8
— Ну что же, давайте опять одной семьей жить, — говорю я. — А лодка у вас где?
— Бросили в Тундо-Юнко.
Спиридону это и не любо, ворчит:
— С умом была деревенька нажита, да без ума прожита.
Валя с первого взгляда мне понравилась. Всем она взяла — и плечом, и лицом, и молодостью своей. Заплетет она свои светлорусые рассыпанные волосы, косами, как венком, голову обовьет. Бело-розовое лицо — как картинка писаная: глаза голубые, задумчивые, щеки наливные, носик сухонький, с тонким переносьем. Одета она в приглядный цветной сарафанчик. И так он пристал к ней — как прикипел.
— В каком это лугу ты выросла? Под каким солнцем вызрела? — спрашиваю я Валю.
Спиридон и тот хлопнет ее по плечу и скажет:
— Эх, Валька! Сбросить бы мне годов сорок — не долго бы ты в девушках проходила.
— Я и не поглядела бы на тебя, — смеется Валя.
— Присушил бы. Нашептал бы да нароптал бы тайных да заповедных слов сама пришла бы.
— Ты небось и заговоров-то не знаешь! — подзадоривает Спиридона Леонтьев.
— На присуху-то? Как не знать! Читать начну, так и теперь любая девка-краля зашевелится.
На другой день оставили мы веселые берега Сарамбая и перешли в верховья другой реки — Талаты. Воркутинская лодка в последний раз забралась на нарты и проехала на легкой подводе. Шли мы новыми, незнакомыми местами. На болотах стояла самая ягодная пора. Низенькие кусты голубельника посинели от ягод. Морошка только что дошла до полного налива. Краснобокая брусника — самая поздняя ягода — тоже вызрела и стала темно-бурой. Если стояли мы на подсухом месте, на какой-нибудь горбовинке, у всех и щеки, и губы, и зубы были в синюю краску выкрашены.
— Как с медведем целовались, — смеюсь я. — Медведь, он ягоды пуще меда любит. В тундре голубель, в наволоках смородина — для медведя царь-еда.
— Врешь, — говорит Спиридон. — Забыла ты вот эту ягоду.
И показывает на бурую большую ягоду, крупную, как черная смородина. Я, верно, забыла про нее. А была девчонкой — не хуже медведя ее любила. Растет она на сухих, песчаных местах. Прямо из земли выходят четыре больших продолговатых зеленых листика. Летом между листиками зацветает желтенький цветок, а потом листики побуреют, и на месте цветка ягода вызревает. И зовут эту ягоду медвежья.
Над большими озерами утки да гуси подлетывали и кружили целыми семьями. В ту пору птица учит летать детей. Утята Да гусенята отстают от отцов и матерей, и тем приходится не торопиться: крыльем машут редко, летят тихо, с оглядкой. В это время хорошо их влет стрелять.
9
Узкая, но глубокая Талата вилась по тундре зачертями и завитухами, как звериный волочень. Когда зверь попадет в капкан, иногда он сорвет его с якорей и волочится вместе с ним по тундре, без ума от боли, крутится и петляет по кустам, оставляя глубокий след-волочень.
Устали мы за дорогу и ничем не отметили свое новоселье на Талате. На первой стоянке перегнал нас ненец из колхоза «Тет-Яга-Мал», по русски «Исток четырех рек». Сейчас он ехал зачем-то из Янгарея на Синькин нос.
Ненец поговорил о чем-то с Петрей, и заносят они в палатку какой-то сверток, а на свертке надпись:
«Тундра. Большеземельская экспедиция, рабочему Костину».
— Откуда это? С неба, что ли, свалилось? — удивляется Саша.
— Распечатывай — увидим, — торопит Ия Николаевна.
В свертке оказались бинты, вата, йод, марганцовка и все, что было нужно для операции.
— Откуда это? — спрашиваю я ненца.
— Из Янгарея, — говорит он. — Самолет из Москвы прилетел. Доктора привозил.
Вычислили мы с ним тот день, когда прилетел самолет. Получилось, что в Янгарее он был на другой день после отъезда Леонтьева с Сашей. Прилетал доктор, чтобы Саше операцию сделать, никого не застал, оставил вот эту посылку и улетел обратно. И в самом деле — самолет был послан из Москвы Севморпутем, хоть и позже срока: радиотелеграмма Леонтьева в дороге опоздала.
— Это Москва для
