на пол, носком туфли поддел угол черного шерстяного ковра и потянул за шнур, пришитый к его изнанке. Из щели в дощатом полу показалось железное кольцо. Маркос передал мне канделябр, а сам с силой дернул за кольцо, и в полу открылся люк. Узкая каменная лестница вела куда-то вниз, в темноту. Я стал осторожно спускаться, Маркос за мной. Опустив крышку, он снова потянул за шнур, и ковер там, наверху, расправился. Мы оказались в погребе: язычки свечей отражались в многочисленных бутылях и бутылках. Уютное, прохладное место, пропитанное густым ароматом вина. Хозяин опять велел мне подержать канделябр, а сам надавил правой рукой на одну из полок, а левой потянул ее в сторону. Стеллаж отъехал вбок, и в глаза ударил яркий свет. Я изумленно застыл на месте.
На столе, покрытом скатертью, красовался тяжелый бронзовый подсвечник. Вокруг собралось несколько человек, среди них я сразу узнал Долорес, супругу Маркоса, а потом начал разглядывать остальных.
Сердце бешено забилось. Рядом с Долорес стоял косоглазый математик, тот самый, что приходил тогда к дону Кристобалю. Он беседовал с незнакомым мне седобородым старцем, похожим на отшельника: в руке тяжелый посох, белый хитон перехвачен серым поясом. Так, а это кто? Я не верил собственным глазам. Из угла на меня с мягкой улыбкой смотрел высоченный здоровяк: церковный визитатор Хуан Баутиста Урета. Неужто он тоже иудей?!
Маркос закрыл потайную дверь. Отшельник повел рукой, приглашая нас занять свои места в креслах с пышными подушками, а сам уселся во главе стола, на который хозяин дома бросил колоду карт, сказав:
— Можно начинать.
— Карты должны оставаться здесь всю ночь, — произнес бородатый гость. — Если уж попадемся, так на азартных играх, а не на том, что справляем Праздник Опресноков.
— Не попадемся, — успокоил его брат Урета. — Это идеальное убежище.
Долорес наклонилась и извлекла откуда-то тяжелое серебряное блюдо. Подняла его на вытянутых руках, а потом бережно поставила на скатерть. На блюде лежали пластины мацы, кусочек жареной баранины с костью, пучки трав, сельдерей, яйцо, сваренное вкрутую, и стояла маленькая мисочка с кашицей цвета корицы.
Маркос раздал нам глиняные чаши.
— Только вчера привезли, — сообщил он. — Новенькие, как и полагается.
— К следующей Пасхе все побьются, — засмеялась Долорес[76].
— Вот так… — тихо проговорил гость, раскладывая опресноки в особом порядке.
Маркос оперся на край стола и обратился к нам с торжественной речью:
— Мы собрались здесь, чтобы провести седер Песах[77]. «Рукою крепкой вывел нас Господь из земли Египетской, из дома рабства». Много пришлось выстрадать еврейскому народу, но Бог дал ему Завет и землю обетованную. А сейчас, — он выдержал паузу, — над нами тяготеет рука нового фараона — инквизиции. Иго ее тяжелее камней, из которых строились пирамиды, оно полно презрения и ненависти. Наших пращуров понукали и наказывали, но позволяли оставаться собой. Нам же приходится таиться и прятаться. Однако раввин Гонсало де Ривас все же смог почтить нас своим присутствием. Он, великий знаток Писания, совершил паломничество в Святую Землю, а теперь посещает тех, кто живет в рассеянии. Добро пожаловать в наш город и в наш дом, равви! Видеть вас здесь — огромная радость.
Я то и дело поглядывал на брата Хуана Баутисту Урету. Странно, очень странно смотрелся человек в рясе мерседария на иудейском празднике. Раввин погладил волнистую бороду и обвел нас влажными глазами.
— Ко всякому торжеству следует готовиться, — произнес он. — Маркос раздобыл новую глиняную посуду, а Долорес испекла мацу[78], зажгла свечи и произнесла над ними благословения. Каждый из вас завершил все дела, чтобы прийти сюда, а я специально приурочил к седеру свое пребывание в Сантьяго.
Раввин откупорил кувшин и разлил вино по чашам.
— Ну вот, теперь все готово. — Он поднял на нас ласковый взгляд и, словно догадавшись, что мы нуждаемся в дополнительных объяснениях, снова погладил бороду. — Братья, шли века, одни праздники исчезали, другие появлялись, но этот, самый древний из всех, не прейдет никогда, а ведь ему уже три тысячи лет. С ним связана мечта заветная и труднодостижимая — мечта о свободе. О прекрасной, желанной свободе. Нет, не далекие предки наши, чьи кости давно истлели, находились в рабстве там, в неведомой стране под названием Египет. Это мы сами, живущие сейчас, стонали под бичами, а потом вырвались на волю. Великий Исход не остался в прошлом, он вечно длится, вечно повторяется. Притеснители рядятся в другие одежды, но мы продолжаем стремиться к освобождению. Те грандиозные события придают нам силу, вселяют веру в то, что даже из самой отчаянной ситуации непременно найдется выход.
Он указал на блюдо.
— Вот перед нами пасхальные символы: маца есть пресный хлеб, испеченный на раскаленных камнях. Кусочек баранины с костью служит напоминанием о годовалом ягненке, чьей кровью евреи помазали дверные притолоки, чтобы спасти своих первенцев от гибели. Горькие травы — это горечь египетского рабства. Смесь из фруктов и молотых орехов означает глину, которую месили еврейские невольники. И наконец, — раввин поднял указательный палец, — крутое яйцо. Это символ жизни, а также символ упорства нашего народа, ведь чем дольше его кипятят, тем тверже оно становится. Кроме того, яйцо является традиционным символом печали и траура, его положено есть тем, кто потерял близких. Теперь же мы делаем это в память о египтянах, утонувших в Красном море во время Исхода, и таким образом показываем, что даже своих врагов не следует ненавидеть, ибо все люди сотворены по образу и подобию Божию[79].
Затем Гонсало де Ривас указал на кубок в центре стола, до краев наполненный вином.
— Из этого кубка будет пить пророк Элияѓу, наш гость. На огненной колеснице вознесся он на небеса, а в эту ночь, окруженный облаком, входит в пещеры и подземелья, где мы, евреи, справляем Песах.
Раввин опустился на подушку, лежавшую на кресле.
— Воссядем же, как вельможи. В эту ночь всякий еврей досыта вкушает свободу. — Он простер к нам руки. — Стол, накрытый белой скатертью, подобен алтарю. Выпьем вина и разделим опресноки, а потом будем наслаждаться трапезой, которую приготовила Долорес.
Гонсало де Ривас встал, и мы вслед за ним. Он поднял чашу, благословил вино, отпил немного, а потом пустил по кругу. Каждый осторожно брал сосуд двумя руками и делал глоток. Затем раввин взял нарезанные овощи, обмакнул их в соленую воду и раздал нам. Разломил пластину мацы, одну часть опустил на блюдо, другую спрятал между подушками.
— Обычай оставлять часть мацы на потом должен напоминать нам о скудной пище угнетенных, всегда приберегавших что-то на черный
