у обвиняемого, и его самого должно переправить в Лиму, где трибунал инквизиции вынесет окончательное решение.
Альмейда выслушивает указания и отправляется их выполнять.
108
Громкий стук тревожным набатом ворвался в мои сны. Жена принялась трясти меня за плечо.
— Франсиско, Франсиско, вставай!
— Да, да, слышу… — Я вылез из кровати и накинул на плечи плащ, висевший на спинке стула. Стук становился все громче и настойчивее.
— Уже иду!
Я взял огниво, нащупал свечу, зажег ее и поплелся в прихожую.
— Скорее… — робко взмолился голос за дверью. Видимо, ночному гонцу было неловко поднимать меня в столь поздний час.
Я открыл и увидел монаха в надвинутом на глаза капюшоне.
— Епископ… — начал он.
— Что, опять кровотечение? — спросил я, осветив его осунувшееся лицо.
Он заморгал и схватил меня за рукав:
— Ради Бога, скорее. Его преосвященство умирает.
Я поспешно оделся.
— Что случилось? — встревожилась жена.
— У епископа снова открылось кровотечение.
Наша дочурка Альба Элена громко заплакала.
— Бедняжка, мы ее напугали, — Исабель взяла ребенка на руки и принялась укачивать.
Я поцеловал малышку, погладил жену по щеке, выскочил на улицу и на бегу спросил:
— Когда это началось?
— Ах, только что. Но он с вечера жаловался на боль в желудке.
— Так что же вы медлили?
Монах не ответил, мешала одышка.
— Почему сразу не послали за мной?
— Его преосвященство запретил.
— Не надо было слушать! Зачем бежать за водой, если дом уже сгорел?
Мы завернули за угол. Впереди показался дом епископа. У облупленных ворот качались два фонаря.
Я стремглав бросился по знакомым галереям. В спальне горела свечка. Удушливая вонь перебивала запах целебных трав, кипевших в котелке.
— Посветите мне! — приказал я и пододвинул к кровати стул.
Прелат слабо стонал и тер ладонью живот.
— Здравствуйте!
Больной не слышал.
— Здравствуйте, — повторил я.
Он вздрогнул:
— А, это вы…
Я измерил пульс и понял, что епископ потерял много крови. Тут подоспели слуги с подсвечниками, и стало видно, какое бледное у него лицо.
— Небо посылает мне искупительные страдания. — Тонкие губы растянулись в горькой улыбке.
— Принесите теплого молока, — велел я.
— Молока?! — епископ скривился. — Какая гадость. Ни за что не стану пить. Меня, грешного, призывает Господь, так что очищения ради придется помучиться. Это куда важнее всяких ваших спринцовок. — Он засмеялся недобрым смехом, но потом снова схватился обеими руками за живот:
— Ай!
— Холодный компресс принесет вам облегчение.
— Оставьте меня в покое, — прохрипел епископ.
Явился слуга, держа в руках небольшой медный поднос с чашкой молока.
— Вот, выпейте.
— Тьфу! — он болезненно сморщился.
Мы помогли ему сесть. Епископ с отвращением сделал два глотка, но больше не смог, выплюнул молоко мне на сапоги и в изнеможении откинулся на подушку.
— Зовите священника, пусть опять соборует.
Слуга зарыдал.
— Скорее… — пробормотал владыка.
Он коснулся моего колена. Я взял его за руку.
— А вы останьтесь… Не всякому выпадает честь наблюдать, как отходит в мир иной грешник, ненавидевший грех.
— Довольно печальная привилегия.
— Печальная? Смерти боятся только безбожники. Люди добродетельные встречают ее с улыбкой… Я достаточно пожил и рад, что ухожу.
В зыбком красноватом свете вертикальная складка на его лбу казалась еще глубже. Совсем недавно этот человек обрушивал на головы паствы гневные проповеди и даже теперь, на одре болезни, внушал трепет. Интересно, каким же он был, когда исполнял обязанности главного инквизитора трибунала Картахены? Вслух я ничего такого, разумеется, не сказал, только выразил восхищение его мужеством. Но епископ таинственным образом прочитал мои мысли и пустился в воспоминания, леденящие душу.
— Чем страшнее грехи, тем тяжелее страдания… Как же они верещали, эти марраны из Картахены!
Я не верил своим ушам. Какая дьявольская жестокость!
— Ай! — простонал он и принялся тереть живот. — Верещали, проклятые, вопили…
— И скольких же вы отправили на костер? — вырвалось у меня против воли, хотя непонятно, зачем было бередить собственные раны и задавать столь рискованный вопрос.
Он открыл глаза и медленно покачал головой.
— Не помню… Вроде нескольких…
Я снова измерил больному пульс — совсем слабый, нитевидный.
Вдруг епископ схватил меня за руку.
— А правда, скольких? — тревожно переспросил он и вздрогнул.
— Успокойтесь, ваше преосвященство.
— Имелась у меня слабость к иудеям. И в этом я грешен. Слабость, да…
— Вы хотите сказать, что были излишне снисходительны к ним?
Он затряс головой.
— Снисходительность нередко ведет к предательству святой веры. Помню, как заходился криком один еврей. Отрекись, говорю я ему. Но несчастный так вопил, что даже отречься не мог…
На лбу у меня выступил пот.
— Плохим я был инквизитором. Недостаточно смертных приговоров вынес. Ай!
Слуга привел духовника. Я встал, но больной вцепился в мою руку:
— Нет, останьтесь!
— Хорошо, — ответил я и отошел к стене просторной комнаты.
Священник поцеловал кресты, вышитые на сто́ле, и накинул ее себе на плечи. Потом опустился на колени перед владыкой, коснулся губами тяжелого перстня и пробормотал молитву. Несколько минут до моего слуха доносился только невнятный шепот, в котором чудилось шипение нечисти. Этот сломленный болезнью человек сетовал, что так и не сумел стать ни хорошим инквизитором, ни настоящим духовным наставником, и просил прощения у Господа, как воин просит прощения у капитана. Но каялся не в отсутствии любви к ближнему, а в недостаточной жестокости. Печальный конец гордеца, выбравшего неверный путь: хотел быть сокрушителем мавров и победителем индейцев, а сделался заурядным душителем иудеев.
Священник обмакнул большой палец в елей, начертил на лбу умирающего крест и удалился.
В комнате воцарилась гробовая тишина. Я подошел и сел возле кровати. Пациент лежал с закрытыми глазами и часто дышал, видимо, ему не хватало воздуха.
— Ну как он, доктор? — шепотом спросил епископский помощник.
Я обернулся и прошептал в ответ:
— Плохо.
Монах закрыл лицо руками и побежал сообщать новость собратьям. Вскоре из коридора послышались свист плеток и стоны бичующихся.
Больной очнулся.
— А, вы все еще здесь…
— Да.
— Небо посылает мне новые страдания… Ай! — он скрючился и поджал колени.
— Выпейте немного молока.
— Нет, — ответил епископ и откинулся на подушку. Лицо его было белее простыней. — Оставим молоко детям, мне оно ни к чему. И потом, телесные муки очищают душу
Мне захотелось подбодрить несчастного.
— После соборования вы совершенно чисты, — сказал я и встал, собираясь позвать слугу.
Однако епископ ухватил меня за полу:
— Не уходите… Пожалуйста.
Пришлось снова сесть.
— Вы, врачи, только и думаете, что о теле, — сердито проворчал он и немного взбодрился.
Удивительный человек: цепляется за меня, точно малый ребенок, и тут же атакует, как гладиатор.
— Ну почему же, не только о теле.
— А вот евреи…
