меня по плечу и растерянно спросила:
— Одинок? Не может быть! Ты что, поссорился с женой?
— Конечно же нет. Я счастливейший муж и отец, а теперь, когда вы приехали, сбылись все мечты. Но что-то все-таки не дает покоя, жжет огнем… Что-то, что важнее семьи…
Кажется, Исабель начала догадываться и зажала мне рот ладонью. Слезы покатились по щекам.
— Молчи! Господь был милостив к нам. И ты хочешь все пустить прахом теперь, когда жизнь наладилась?
Я поцеловал ей руку.
— Нет, сестренка, не наладилась.
— Почему? Ты заболел? — Она гнала от себя прочь страшную догадку.
Я нахмурился.
— Нет, не заболел…
Мы шли по извилистой тропинке. Тяжелое молчание окутывало нас грозовым облаком. Я должен был заставить сестру очнуться, отринуть страх, принять правду о нашем происхождении. Разорвать паутину предрассудков, опутавших ее душу Однако она ничего не хотела слышать.
— Отца примирили с церковью, но…
— Опять ты за свое! Прекрати!
— …но он не предал своей истинной веры и достоин восхищения.
— Замолчи, ради Бога, замолчи! — Она вскинула руки, словно защищаясь от удара.
— Он жил и умер иудеем!
Исабель заткнула уши.
Я обнял ее.
— Исабель, родная, не отталкивай меня…
Она вся сжалась.
— Чего ты боишься? — Я прижал ее к груди, стал гладить по голове. — Ты же сама все понимаешь.
— Нет! — Она содрогнулась от страха.
— Наш отец был честным человеком. Изуверы сломали ему жизнь.
Исабель посмотрела на меня с упреком.
— Зачем ты мне это рассказываешь? Мне, своей сестре!
Настала моя очередь изумляться.
— В ад меня хочешь за собой уволочь?! — Она отшатнулась от меня, как от злейшего врага.
— Да что ты такое говоришь!
— Франсиско, ты одержим дьяволом. — Казалось, сестра вот-вот бросится бежать.
Я схватил ее за запястье.
— Послушай же! Инквизиторы — вот настоящие дьяволы. Я верую в Бога, и наш отец хранил свою веру до последнего.
— Отпусти меня! Безумец!
— Нет, я не безумец. Я иудей!
Исабель приглушенно вскрикнула, попыталась вырваться, зажать уши.
Я встряхнул ее за плечи:
— Мне нужно было открыться тебе, мы же не чужие!
— Ради всего святого, отпусти! — Сестру душили рыдания.
Я снова обнял ее.
— Не бойся. Господь все видит и не оставит нас.
— Какой ужас! — проговорила Исабель, заикаясь. — Инквизиция преследует иудеев… Отнимает все имущество. Сжигает на кострах! — Она стала бить меня кулачками в грудь. — Ты не думаешь о нас, о собственной жене, о дочери!
— Нет, жена ни в коем случае не должна ничего знать.
— А я, значит, должна!
— Да, потому что ты тоже дочь Израиля. В твоих жилах течет кровь Деворы, Юдифи, Эсфири, Марии.
— Нет, нет!
— Я много раз прочел Библию от корки до корки. Пожалуйста, послушай. Там совершенно ясно говорится, что поклоняться изображениям нельзя, это оскорбляет Господа.
— Не может быть!
— И еще в Библии написано, что Бог един, а церковь утверждает, будто их три.
— Так учит Евангелие. В Евангелии каждое слово — правда.
— Нет в Евангелии ничего подобного! Да и не соблюдают они евангельских заповедей!
Исабель вырвалась и, цепляясь юбкой за кусты, бросилась к усадьбе. Я быстро нагнал ее и продолжал, задыхаясь:
— Разве кроткие наследуют землю? Разве утешаются здесь плачущие? Разве насыщаются алчущие и жаждущие правды? Разве милостивых милуют? Или пребывают в блаженстве миротворцы и изгнанные за правду, как наш отец? Да церковники самого Христа давно забыли! — Я воздел руки к небу. — Ведь Иисус сказал: «Не думайте, что Я пришел отменить Закон или Пророков. Не отменить Я пришел, а исполнить». А они говорят, будто Закон мертв.
Исабель внезапно остановилась. Ее лицо, распухшее от слез, налилось гневом.
— С пути меня сбить стараешься… — Она тяжело дышала. — Тебя бес попутал. Я ничего, слышишь, ничего не хочу знать о мертвом законе Моисея.
— Ты имеешь в виду Закон Господа? По-твоему, он тоже мертв?
— Я верую в Закон Иисуса Христа!
— Или в то, что они называют законом Христа? И его именем пытают, заставляют предавать друзей, сжигают заживо? Ты что, не понимаешь, что инквизиторы хуже язычников?
Сестра снова бросилась прочь. Я не отставал, продолжал рассказывать, цитировал Писание, сравнивал пророчества с реальностью. Слова сыпались на несчастную, как удары хлыста. А она захлебывалась слезами, отмахивалась, спотыкалась, втягивала голову в плечи. И все бежала, бежала, точно испуганный ребенок, застигнутый градом, пока не укрылась в своей комнате.
Я постоял на пороге, сердце бешено колотилось. Послушал, как рыдает сестра. Хотел дождаться, когда она успокоится, и постучать, но передумал и вышел в сад: пусть выплачется. И зачем было так надсаживаться! Исабель — натура трепетная, боязливая, свято верящая всему, что ей вбили в голову. Годы монастырского воспитания не просто стерли из ее души любовь к отцу, но превратили эту любовь в ненависть. Мои страстные речи не попали в цель. Следовало действовать тоньше, терпеливее, дать ей время привыкнуть, а не вываливать все разом.
Я мрачно брел по тропинке. На землю опустилась ночь, звездный свет разбудил мириады светлячков, они зазывно мигали в темноте. Вдруг, как в детстве, подумалось: а что, если это тайные письмена? Я изловчился и поймал живую звездочку, залюбовался на тихий свет, сочившийся меж пальцев, почувствовал, как крошечные лапки отчаянно щекочут ладонь. И отпустил: пусть возвращается в родную стихию, в свою многотысячную семью. Что за дело козявке до наших терзаний!
На следующий день Исабель старательно избегала меня, даже не поздоровалась. Ее лицо осунулось и пожелтело. Днем под дверью моей комнаты обнаружилась короткая записка: «Я хочу вернуться в Сантьяго».
♦ ♦ ♦
В Лиму узника доставляют поздно ночью, когда все горожане спят. Даже в темноте Франсиско узнает знакомые улицы. Вот и грозный дворец инквизиции, над входом надпись: Domine Exurge et Judica Causa Tuam.
Узника ведут вдоль мрачной стены и останавливаются у крыльца с колоннами, между которых застыли часовые. Это жилище тюремного смотрителя. Все знают, что его подвалы сообщаются с тайными застенками. Пленнику велят спешиться и вталкивают в дверь.
113
Я глубоко заблуждался, полагая, что в душе Исабель всколыхнутся какие-то дремлющие чувства. Между нами выросла стена, и не было на свете слов, способных ее пробить. Внезапные откровения сокрушили сестру, напугали до полусмерти. Она так и не оправилась от удара, перенесенного в юности; все несчастья, павшие на нашу семью, считала карой за грехи отца и не желала быть наказанной снова. Иудействующий состоит в сговоре с сатаной, поэтому устами моими глаголило само зло, а душа находилась в плену темных сил. Ужасно! С того вечера она смотрела меня как на чужого, перестала разговаривать, а
