Когда пленный поравнялся с Асей, их взгляды пересеклись. Без сомнения, он узнал ее.
«Жаль, что пожалел тебя тогда», — сказал он ей по-французски.
Из палаток выходили красноармейцы — все хотели взглянуть на знаменитого разбойника.
— Что он сказал? — спросил командир. Ася пожала плечами. Исламбек улыбнулся краешком губ. — Ты уж скажи по-русски, чтобы мы все тебя поняли, — громко предложил командир и тоже улыбнулся. Он был рад редкой удаче — банда, за которой охотились больше года, обезврежена в несколько дней!
Исламбек остановился и прямо посмотрел в лицо командиру. Пленник не выглядел побежденным. Он был на своей земле, и весь пейзаж — горы, высокие узкие тополя позади, поле тюльпанов вдалеке, — все это подходило к его диковатому восточному образу и будто бы поддерживало его.
— Ваша власть недолгая, — сказал он. — Народ не станет терпеть иноверцев. Вас все равно перебьют.
— Ну этого ты уже не увидишь, Исламбек, — громко сказал командир. Сказанное больше предназначалось красноармейцам. Исламбека было не переубедить.
— За меня отомстят, — ответил он.
— Жаль мне тебя, — покачал головой командир. — Мог бы жить как все, с семьей. Как, например, твой брат Арсланбек.
На это арестованный негромко огрызнулся по-своему и гортанно засмеялся.
Асе было неприятно смотреть на пленного, но она не могла оторвать глаз от него. Было что-то зловеще-притягательное в горящем взгляде, от которого веяло ненавистью. И только заметив у дальних палаток Вознесенского, Ася отступила и, отвернувшись, пошла навстречу мужу. Она не могла избавиться от мысли, что Исламбек какими-то нитями теперь связан с ней, с ее сыном, с ее мужем. Что невидимая чаша весов удерживает их всех в равновесии, и убери кого-то с этой чаши, все нарушится, все исчезнет. Не дойдя до Вознесенского, она оглянулась. Пленного увели.
— Вознесенский, его убьют? — спросила она вечером, когда они, по своему обыкновению, гуляли по городу.
— Да.
— Я не хочу. Я не хочу, чтобы его расстреляли. Лучше бы ты дал ему уйти за кордон!
— Что ты такое говоришь, Ася? Он никогда не уйдет, не отступится. Его жизнь в этой борьбе, в этой войне. Раньше с царем воевали, теперь с нами. Это их профессия, образ жизни. Исламбек по-другому не жил никогда. Забудь.
— Мне страшно, — призналась она. — Кровь за кровь… У меня такое ощущение, что его смерть принесет нам новые несчастья.
— Я вижу, ты засиделась дома. Стала рассуждать как аристократка. Суеверной сделалась… Нам в часть нужна стенографистка. Пойдешь?
— Пойду! — не задумываясь, ответила Ася.
Между тем Бухара жила своей вековечной жизнью. Убрали поздние фрукты, собрали грецкий орех. Поверх обычного платья для тепла и мужчины, и женщины надели чапаны.
Стало прохладно. Но разве прохладу туркестанской осени сравнишь с погодой хотя бы ярославского сентября? Вознесенские скучали по родным местам, но знали — не скоро Алексея переведут в Россию. Неспокойно было в Бухаре.
***
Ася стала работать в части у мужа стенографисткой. Научилась быстро записывать и печатать на машинке. Когда возвращались с Алексеем домой, издали высматривали старую чинару, на которой обязательно в это время висели Маруся с Юликом, ожидая их возвращения. Вечерами они частенько отправлялись гулять по городу — Юлиан верхом на плечах отца и Ася с Марусей.
Однажды Зульфия принесла из города новость — Арсланбек бежал.
— Куда бежал? — не поняла Ася. — Откуда бежал?
— Взял старшего сына и ушел за перевал. А всех жен оставил. В его доме теперь стон стоит.
— Как же так? Пятерых жен с детьми оставил, пусть как хотят?
— Ну да. Жену-то он себе новую возьмет, а сын — наследник. Их было два наследника в семье — Исламбек и Арсланбек, а теперь Исламбек расстрелян, остался один Арсланбек. Арсланбек стал главным. Забрал золото семьи, спрятанное в горах, и ушел за перевал.
— Ловко.
Впрочем, бегство Арсланбека несколько успокоило Асю, у которой из головы не шли слова Исламбека о мести. Отряд разгромлен, брат убежал — мстить некому. Страх уже несколько притупился и стал забываться, когда однажды вечером чинара возле дома Зульфии оказалась пуста.
У Аси сердце кольнуло. Никогда мальчик не пропускал момент их возвращения. Что-то случилось.
— Бегают где-нибудь, — предположил Алексей.
Она ничего не сказала, но когда во дворе им навстречу выбежала перепуганная Маруся, Ася поняла, что предчувствия не обманули.
— У Юльки жар! — выпалила Маруся. — Весь горит и дышит тяжело!
Юлиан лежал на сундуке, покрытом одеялом. Рядом сидела Зульфия, прикладывала к лицу ребенка мокрое полотенце.
Увидев мать, мальчик молча протянул руки. Из его груди вырывался сиплый хрип.
Ася держала сына за горячие ладошки.
— Что это, Алеша? — тревожно спросила Вознесенского. — Он вчера еще был совсем здоров! Что это?
— Я привезу фельдшера, — бросил Алексей и ушел.
Зульфия принесла кумган с горячим питьем, но едва Ася попыталась влить ребенку хоть глоток, он начал задыхаться и кашлять.
Маруся заплакала.
— Маруся, принеси уксус! — приказала Ася, не позволяя себе расслабиться ни на миг. — Принеси чистой воды и налей в блюдо.
Она протерла горячие ручки и ножки ребенка, но он продолжал пылать.
Время повисло над домом Зульфии, не хотело двигаться. Казалось, Алексей отправился за фельдшером очень давно, но их все не было.
Фельдшер прибыл поздно ночью. Осмотрев больного, покачал головой:
— Похоже на скарлатину. Но возможно, и дифтерит. Чтобы поставить точный диагноз, необходимо подождать. Если появится сыпь, то…
— Ждать? Но чем же помочь ребенку? Ему трудно дышать, у него жар!
— Нужно подождать. Пока подавайте жаропонижающее.
К утру стало ясно, что у Юлиана дифтерит. Облегчения не наступало. Ася не отходила от постели слабеющего сына. Едва она пыталась подняться за какой-нибудь надобностью, мальчик открывал глаза и еле слышно просил:
— Мамочка, не уходи!
Вознесенский вновь привез фельдшера. Тот ввел противодифтеритную сыворотку. Но и следующий день не принес облегчения. Юлиан страшно ослабел. К вечеру он уже никого не узнавал, лекарства принимать не мог. Из груди его вырывался мучительный хрип, который слышен был даже на террасе, где нервно курил Вознесенский. В доме все стихло. Не слышно было шумных детей Айгуль и Усмана — никто не бегал во дворе. В доме поселилась беда.
Ася отправила Марусю к соседке, сама достала из-под белья глубоко запрятанные две иконы — Спасителя и Богоматери. Она молилась, а хрипы сына сотрясали воздух.
