Ася отправила Марусю к соседке, сама достала из-под белья глубоко запрятанные две иконы — Спасителя и Богоматери. Она молилась, а хрипы сына сотрясали воздух.
Она просила о чуде, но знала, что недостойна чуда. Она отодвинула веру, спрятала ее глубоко, приняв условия жестокой игры под названием жизнь. Она подчинилась — убрала иконы, без которых не представляла себя с раннего детства. Бог дал ей ребенка и теперь забирает его. Но ведь он мог забрать и ее, Асю!
«Почему же ты всегда оставляешь меня и подвергаешь новым испытаниям? — вопрошала она. — Зачем? Лучше оставь это невинное дитя и забери меня!»
Слезы она выплакала за эти долгие дни, их не осталось. Она лишь повторяла, глядя сухими глазами в синюю тьму ночи: «Почему ты оставляешь мне жизнь всякий раз, когда я оказываюсь на краю пропасти? Зачем мне жизнь без него?»
День оказался еще тяжелее, чем ночь. Ребенок таял на глазах. Ася стояла на коленях рядом с постелью и держала сына за руки. К вечеру не осталось надежды.
Личико сына совсем посинело, глазки закатились. Ася дотронулась до ножек — они были холодные.
Вошел Вознесенский, сел напротив. Вот оно, пророчество Исламбека. Кровь за кровь. Этому нет конца. Но почему — ребенок?!
Они оба были рядом, когда Юлиан сделал последний вздох. Алексей закрыл ребенку глаза.
Долго сидели молча. Ася — как каменная, Алексей — обхватив голову руками. Затем она поднялась и, пошатываясь, подошла к столу.
Ася зажгла свечи и достала Священное Писание.
— Я хочу, чтобы все было как нужно, Алеша. Почитай над ним Псалтырь. Больше некому.
Губы Вознесенского беспомощно дернулись. Он посмотрел на жену воспаленными от бессонницы глазами:
— Не могу я, Ася. Какой из меня теперь псаломщик? У меня руки по локоть в крови!
Она с минуту смотрела на него, не понимая.
— Ничего, Алеша, ничего. Читай.
Ася двигалась, как во сне. Она доставала чистую одежду сына, из простынки сделала саван, обмыла ребенка. Все эти скорбные необходимые действия производились под тихое чтение Псалтыри.
Похоронили Юлиана на солдатском кладбище за городом. Первое время Ася не могла совсем находиться дома, каждый день уходила на кладбище, погружаясь в тоску о сыне всем существом. Несколько месяцев короткой здешней зимы Ася прожила как в чужом сне — не узнавая мест, людей, не имея желаний. Она не ходила на работу. Не могла заставить себя пойти на базар. Это могло продолжаться бесконечно, если бы не Зульфия.
Однажды она зашла и застала свою постоялицу без движения лежащей на кровати. Ася смотрела в одну точку и не отреагировала на появление хозяйки.
— Совсем плохо, Асия! Поднимайся!
Ася и не подумала послушать Зульфию. У нее не было никакого желания двигаться.
— Твой сын теперь на небесах. Аллах принял его к себе! А ты тоской смущаешь дух сына, не даешь покоя! Ему хорошо, а ты делаешь, чтобы было плохо.
— Я хочу, чтобы он забрал меня с собой.
— Не гневи Аллаха. Каждому свой срок.
— Ты знаешь, я много раз была на волосок от смерти. Всякий раз я хотела остаться жить ради ребенка. А теперь — зачем?
— Когда-нибудь ты узнаешь это.
Ася поднялась:
— Ты в самом деле так думаешь?
Узбечка часто закивала.
— Но что же мне делать? Я ничего не хочу, ничто мне не мило!
— У тебя муж есть. Работа есть. Ходи на работу. Руки-ноги есть. Марусю замуж отдай. Ваш Федул снова ее в поле на лошади возил. Смотри, Асия, плохо будет! Девушка, что тот персик — переспеет, никто есть не станет!
Ася пересилила себя, поднялась, навела в комнатах чистоту, напекла лепешек и по русскому обычаю раздала соседским детям — на помин.
Вечером, когда пыль от копыт привела к их воротам красноармейца Федулова, Ася пригласила его в дом и поговорила с ним при закрытых дверях. Оказалось, красноармеец имеет серьезные намерения и девушку соблазнять не собирался. И если сама Августина Тихоновна и, конечно же, товарищ комиссар позволят, то он с радостью сделает предложение. Что и произошло в скором времени, в великому удовольствию краснеющей и смущенной Маруси.
Свадьба была скромной, но, однако же, молодые получили подарки — бронзовый кумган с блюдом от Вознесенских, от Зульфии — ковер ручной работы, а от Айгуль и Усмана — казан для плова. Подарки погрузили на серого приземистого ослика, и Федулов увез молодую жену в расположение части.
Каждый день теперь супруги Вознесенские ходили на солдатское кладбище. И почти каждый день на этом кладбище появлялись новые могилы с красными звездами. Кладбище росло. Могилка Юлиана, только недавно бывшая на краю, теперь оказалась в самой середине.
Здесь лежали молодые ребята, Вознесенский знал их всех. Он молча плакал, обходя ровные ряды. Асины глаза оставались сухими — она застыла внутри себя и сама себе напоминала высохшее дерево, зачем-то оставленное у восточных городских ворот.
— Для чего это все, Вознесенский?
— Это наша жизнь, Ася.
— Нет, это не жизнь! Мы убиваем, нас убивают. Кому от этого лучше? Где выход?
— Так было всегда, и ты это знаешь.
Пустынное, однообразное кладбище — без деревьев и цветов. Покой и равнодушие витали здесь.
— А знаешь, Алешка, я больше не хочу жить.
— Не смей так говорить!
— Не сердись. В самом деле не хочу. Я устала, я не могу больше! А ты — хочешь?
Она смотрела на него и думала, что он должен чувствовать то же, что и она. Каждый день приносит новую кровь и ложится новым пятном на отягощенную совесть.
— А я хочу! — Вознесенский взял ее за плечи и встряхнул. Посмотрел прямо в глаза. — И хочу — с тобой! И мы будем жить, Аська, слышишь? И ты еще родишь мне сына, и мы вернемся в Любим, и мы с ним будем уходить на рыбалку, а ты — провожать нас до оврага.
Но эти слова не находили в ней отклика. Она оставалась одна со своим большим горем, и муж не мог пробиться к ней и обогреть ее.
Они стояли, потерянные, возле русского кладбища с красными звездами вместо крестов, а с минаретов города протяжно кричали муэдзины.
К Новому году в Любиме навалило столько снега, что бревенчатое здание начальной школы только трубами своими обозначало в окружающем пейзаже свое присутствие. Из окон класса, где работала Маша Вознесенская, дети видели белую снеговую стену. Сторож не успевал расчищать дорожку, и на помощь ему частенько приходил отец Дмитрий. Школа, пуская в прозрачное небо ровные вертикальные дымы, плыла в океане снегов подобно ковчегу, на который Ной забыл позвать каждой твари по паре, а взял только одних детей — полуголодных, кое-как одетых, ничего не знающих ни о самом Ное, ни о том, кто пришел после.
