кучи спутанных тел невредимый поднялся лишь Брул, а человек в маске остался лежать на земле, пригвожденный мечом пикта.
Кулл словно пробудился от глубокого сна. Пикты вокруг завывали по-волчьи, но царь поднял руку, призывая к тишине:
— Довольно! Вы герои! Но нужно, чтоб кто-нибудь занялся Далгаром, он серьезно ранен. А когда закончите с ним, посмотрите заодно и мои царапины. Брул, как ты нашел меня?
Брул жестом позвал Кулла к тому месту, где остался лежать мертвец в маске.
— Старуха нищенка видела, как ты карабкался по дворцовой стене, и из чистого любопытства решила посмотреть, куда ты направляешься. Она кралась за вами следом и видела, как вы прошли через забытые древние ворота. Мне оставалось только проехать от ворот до этих Садов...
— Сними маску, — велел Кулл. — Кто бы это ни был, именно он подделал почерк Ту, он отобрал у канцлера перстень с печатью и...
Брул сдернул маску.
— ...Дондал! — воскликнул пораженный Кулл. — Племянник Ту! Брул, Ту никогда не должен узнать об этом. Пусть думает, что Дондал выехал с тобой и погиб, сражаясь за царя.
Брул выглядел ошеломленным:
— Дондал! Предатель! Почему, во имя Валки? Сколько раз мы вместе напивались допьяна и отлеживались рядом, спина к спине!
Кулл кивнул:
— Мне тоже нравился Дондал.
Брул обтер свой меч и в сердцах вогнал его в ножны с громким клацаньем.
— Нужда может толкнуть человека на путь предательства, — сказал он уныло. — Дондал был по уши в долгах, а Ту отличался скупостью. Он Дондалу говорил, что деньги портят молодых людей. Постепенно Дондал, чтобы продолжать вести светскую жизнь, стал занимать деньги у ростовщиков, пока не угодил им в лапы. Так что Ту и есть главный изменник, именно он толкнул мальчишку на путь предательства. Хотел бы я, чтобы мой клинок проткнул его сердце вместо этого.
Сказав так, пикт отвернулся и с мрачным видом зашагал прочь.
Кулл вернулся к Далгару. Юноша был без сознания, а умелые пальцы пиктов бинтовали его раны. Потом пришел черед царя, и, пока ему промывали и перевязывали раны, к нему приблизилась Налисса.
— Государь, — она прятала свои изящные маленькие руки, покрытые ссадинами и запекшейся кровью, — быть может, вы все же смилостивитесь и снизойдете к моим мольбам, если... — ее голос дрогнул, — если Далгар выживет?
Кулл обхватил худенькие плечи и с болью в голосе отвечал:
— Милая» милая девочка! Проси у меня чего хочешь, кроме того, чего я не могу сделать. Проси половину царства или мою правую руку — и ты их получишь.
Я попрошу Мурома позволить тебе выйти замуж за Далгара... Я стану умолять его, но не могу его заставить.
Рослые всадники ехали к ним через Сады, сверкающие доспехи сразу выделяли их среди скопища полуголых звероватых пиктов. Высокий человек во главе кавалькады поспешил вперед, подняв забрало шлема.
— Отец!
Муром бора-Баллин прижал дочь к груди, бормоча благодарности богам, и тут же повернулся к царю:
— Государь! Вы серьезно ранены!
Кулл покачал головой:
— Ничего серьезного. Но вон там лежит тот, кто принял на себя смертельные удары, предназначавшиеся мне, тот, кто стал моим щитом и моим шлемом. Не будь его — Валузии нужно было бы подыскивать нового царя.
Муром повернулся к распростертому на траве юноше:
— Далгар! Он мертв?
— Скажем, он недалек от этого, — буркнул смуглокожий жилистый пикт, все еще трудящийся над юношей. — Но этот парень сделан из стали и при известном уходе выживет.
— Он явился сюда, чтобы встретиться с твоей дочерью и бежать вместе с ней, — продолжал Кулл, и Налисса виновато опустила голову, — и увидел, как я сражаюсь за свою и жизнь его возлюбленной на верхней площадке этой лестницы. Никто не принуждал его, но он вскарабкался по стене, насмехаясь над смертью, и бросился в битву, встав плечом к плечу со мной — весело, словно прибыл на праздник... А ведь он даже не мой подданный.
Муром непроизвольно сжимал и разжимал кулаки. И в глазах его были доброта и тепло, когда он обратился к дочери.
— Налисса, — мягко сказал он, прижимая к себе девушку одетой в сталь рукой, — ты все еще хочешь замуж за этого безрассудного юнца?
Взгляд девушки был достаточно красноречивым ответом.
— Осторожно подымите его, — проговорил Кулл, — и доставьте во дворец. Там он получит наилучший...
— Государь, — перебил его Муром, — если позволите, я бы хотел отвезти юношу в свой замок. Лучшие врачи будут ухаживать за ним, а когда он полностью оправится, — конечно, если будет на то ваше царское соизволение, — мы могли бы отметить это событие свадьбой.
Налисса вскрикнула от радости, захлопала в ладоши и, расцеловав отца и Кулла, опрометью бросилась к Далгару.
Муром ласково улыбнулся:
— Ночь крови и ужаса породила радость и счастье.
Варвар, ставший царем, хмыкнул и вскинул на плечо свой иззубренный и испятнанный кровью топор:
— Такова жизнь, граф. Несчастье одного человека для другого оборачивается блаженством...
ОСКОРБЛЕНИЕ
(Неоконченное)
— Вот так, — заключил Ту, верховный канцлер. — Лала-ах, графиня Фанары, сбежала со своим любовником Фенаром, фарсунианским авантюристом, покрыв позором своего обманутого супруга и народ Валузии...
Кулл, слушавший Ту, оперев подбородок на сжатые кулаки, кивнул. Ему явно наскучила история о том, как юная фанарская графиня наставила рога валузийскому дворянину.
— Ладно, — нетерпеливо перебил канцлера Кулл. — Я все понял. Но мне-то что за дело до амурных похождений легкомысленной девицы? Трудно винить ее за измену Каянне, — Валка свидетель, он уродлив, как носорог, и с еще более отвратительным характером. Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Ну как ты не понимаешь, — стал терпеливо объяснять канцлер, что ему нередко приходилось делать, служа варвару, ставшему королем, — обычаи народа и твои собственные привычки совсем не одно и то же. Лала-ах, бросившая супруга, не успев отойти от алтаря, нанесла жестокое оскорбление традициям страны, нашему народу и, следовательно, нашему царю Куллу. Потому ее необходимо вернуть и покарать. Далее: она графиня, а, по обычаям Валузии, знатные дамы выходят замуж за чужеземцев только с разрешения государя. Тут же никакого разрешения не давалось, поскольку его никто не просил. Валузия станет посмешищем для всех стран и народов, если мы будем позволять чужестранцам безнаказанно умыкать наших женщин.
— Во имя Валки! —
