В обмен же на свою покладистость и начатое «разоружение» Соловьев выторговал следующие условия:
• полную личную безопасность себе и своему войску до суда;
• восстановление всех гражданских прав после отбытия наказания (атаман, без сомнения, продолжал советоваться с квалифицированным юристом);
• Соловьев потребовал разрешить ему и его отряду беспрепятственное передвижение по всему Ачинско-Минусинскому району на время переговоров, которые будут предшествовать суду.
И последнее.
В связи с достигнутыми предварительными договоренностями, из уважения к И. Н. Соловьеву и по его требованию, самому командиру и каждому «белому партизану» мудрые начальники из губернского штаба ЧОН оставили: коней с полной сбруей и все личное оружие: шашки, пистолеты, винтовки-трехлинейки с боезапасом…
Единственное, что партизанам было запрещено при себе иметь, это… ручные гранаты и пулеметы. Ручные и станковые.
«Последний парад наступает…»Еще в апреле А. П. Голиков предупреждал руководство губЧОН: слухи о сверхъестественных возможностях Соловьева «имеют под собой основание». Эти возможности крылись, прежде всего, в громадном природном уме атамана и его таланте психолога и мистификатора.
Подписав со штабом ЧОН губернии предварительное соглашение, Соловьев начал совершать по селам рейды своего отряда — верхом на лошадях и в полном вооружении. Радио и телевидения в домах тогда не было. Газеты о переговорах Москвы и Красноярска с командиром «белого горно-партизанского отряда» молчали: «государственная тайна».
Что должны были думать обитатели хакасских селений, которые поддерживали атамана с лета 1920 года?
То, что Соловьев передвигался по громадной территории, ничего не опасаясь, не прячась днем; то, что его никто не преследовал, — малограмотные и плохо информированные люди расценивали как победу атамана над советской властью.
Эту победу, сильно выпив, Соловьев на протяжении почти трех лет много раз обещал хакасам. И теперь выходило, что обещание он выполнил. Победа пришла. В таежной глуши многие полагали, что Ванька Соловьев теперь — глава хакасского государства. Хакасский царь. И встречали его повсюду с царскими почестями (как их в глуши представляли!) и безудержным ликованием.
Давая Соловьеву небывалые гарантии, Москва полагала, что «охранная грамота» будет действовать в течение короткого времени — до подписания капитуляции.
Но сроки действия гарантии в московском, безграмотном по сути документе указаны не были. Как не указали их и в губернской бумаге. Соловьев с помощью своего тайного юриста эту непростительную ошибку обнаружил и решил никуда не спешить.
Соловьеву нравилась его фантастическая роль мнимого победителя советской власти в Хакасии, которую он играл со всем ему присущим талантом крупного актера и еще более крупного обманщика. Почти каждый день «в честь победы хакасского народа» в разных селах проходили масштабные пьянки. Люди доставали из подвалов и кладовок последние запасы, резали последних коров и баранов: ведь пришла обещанная победа. Предполагалось, что за ней на хакасов обрушится обещанное богатство: «Соловей все может!»
Никто не мог предсказать, как сложится дальнейшая судьба атамана и его людей, сколько этот карнавал с ежедневным дефиле по хакасским селениям продлится. Но любому здравомыслящему человеку было очевидно: Ванька Соловьев одурачил советскую власть!
Затребовав и получив гарантии Москвы, Соловьев на самом деле поставил губернскому руководству мат в два хода. Атаман четко понимал: пока местные власти не получат драгоценности, его никто не тронет. А сдавать он пока ничего не собирался. Выбить же из него готовность к послушанию проверенными способами под страхом расстрела не имел права ни один сов служащий.
Никто теперь не скажет, сколько раз Какоулин и его помощник по доносам Кудрявцев кусали себе локти, вспоминая Голикова, которого они так ловко выпихнули из игры. Только в эти дни, я полагаю, дошел до них смысл слов, которые содержались в характеристике Аркадия Петровича, присланной из Москвы: «Мол, умеет человек работать с местным населением…» Оказалось, для этого нужен особый талант.
Поведение Соловьева становилось все циничнее. Атаман уже в открытую издевался над советской властью, которая не сумела победить его в бою, а затем опростоволосилась на переговорах. Губерния раз за разом выдвигала на роль официальных дипломатов явно безграмотных, косноязычных и вдобавок тупых переговорщиков. Власть эти «дипломаты» привыкли понимать как силу: силу винтовок, силу тюремных камер, наконец, как силу «социального происхождения». А здесь требовались сила ума, искусство полемики, понимание психологии собеседника. Ни один из «дипломатов» подобными качествами не владел.
Многие заслуженные командиры, которые все минувшие годы самоотверженно боролись с бандитизмом, не могли без слез наблюдать, как Соловьев со своей свитой торжественно въезжает в очередное село. В иных деревнях, куда атаман являлся на попойки, стояли красноармейские отряды. Местные жители встречали Соловьева восторженными криками.
Беспомощность губернского руководства оказалась столь велика, что чоновский штаб давал согласие на ведение переговоров любому командиру, который заявлял о желании встретиться с Соловьевым.
Командир по фамилии Итыгин жаловался на секретном совещании, где обсуждали возникшую проблему: «Вот что плохо — у нас кто хочет, тот и ведет переговоры (с Соловьевым. — Б. К.)…»[144]
Атаман на подобные встречи шел охотно. Каждая начиналась и заканчивалась российско-сибирской пьянкой, которая могла продолжаться несколько суток. Пиршество охраняли полупьяные часовые.
Самогонку и закуску (в виде 2–3 баранов), выставляла приглашающая сторона, то есть чоновские командиры.
Завершались шумные встречи одним и тем же: кувшинами рассола и кислого молока особой, хакасской отрезвляющей закваски. Больше ничем.
Возникла столь невыносимая ситуация, что два или три младших командира вызывались убить атамана во время пьянки. Они рапортами заявляли о своей готовности. Но губернское начальство резко отвечало: «Под страхом расстрела — ни в коем случае».
А Соловьев готов был выступать в роли «высокой договаривающейся стороны» сколь угодно долго. Он еще никогда не жил в обстановке такого ликования и всеобщего почета, никогда не пил столько вина и других укрепляющих напитков, настоянных на зверобое, кедровых орехах и женьшене.
Будь во главе губернского ЧОНа более образованные и гибкие умом люди, они бы догадались пригласить на переговоры Аркадия Голикова. Ведь он был тут же, в Красноярске, в 1922 году, когда не удалось поступить в академию, и в 1923-м…
Но для принятия такого решения штабу ЧОН нужны были другая культура мышления и другая нравственность, которыми никто из тамошних полководцев не обладал.
Желание многих военачальников лично познакомиться с Соловьевым имело разные причины. Одни надеялись поскорее разрубить «хакасский узел». Другие рассчитывали на участие в дележе его легендарного «барахлишка»…
О чем же шла речь?
О сокровищах, которые попали в руки Ивана Николаевича Соловьева из разных источников, разными путями. Точно выверенной информации пока нет. Многие сведения предположительны.
ЗОЛОТО СОЛОВЬЕВА
Золотой клад у нас домаЯ вступаю в опасную сферу деятельности. Попытаюсь (совсем ненадолго) заняться кладоискательством.
Разговор пойдет о золоте, точнее — о сокровищах Соловьева.
Судьба кладов — тема для меня не виртуальная.
С детства я помню о судьбе нашего семейного золота. Мой дедушка, в честь которого я получил свое имя, был в Санкт-Петербурге состоятельным человеком. Сейчас никто уже не сможет рассказать, каким образом провинциальный торговец из Риги пробился в столицу и занял в ней достойное положение. Мой дед занимался реализацией мануфактуры, чем-то еще. У него было три сына и две дочери — Соня и Фаня.
Соня — это была моя будущая мама. Фаня — ей предстояло в годы блокады стать второй мамой для меня и сестры. Если бы не вторая наша мама, мы бы в блокаду не выжили.
Дедушка, как только девочки родились, начал готовить им приданое. Часть этого приданого должно было составить золото в малых, трехкилограммовых слитках. Дедушка нарочно выбрал такой формат, чтобы семейный золотой запас был компактным и мобильным.
Семейное золото удалось спасти в 1917 году, когда началось «раскулачивание» буржуазии. Его спасли еще раз после смерти дедушки в 1924-м. Бабушку трижды трясли в ЧК на Гороховой улице. Она не проронила ни слова. Бабушка считала, что приданое девочек станет основой благополучия всей семьи.
