Она очнулась на диване. Раевская сидела на стуле возле нее, прижимая к ее правому виску ватный тампон, смоченный какой-то прохладной жидкостью. Голова еще болела, но это было скорее дальнее напоминание из гулкой пустоты. Свечи не горели, окна были открыты. В комнате рассеивался цветной дым.
— Вот и все, девочка, — произнесла Анастасия Владимировна с усталой улыбкой, — вот и все…
Она протянула Оле стаканчик. Оля приподнялась на подушках, послушно выпила горьковатое снадобье. Ощущение пустоты внутри не проходило… Не враждебная пустота, а пустота освобождения. И скоро она заполнится…
— Что… Это было? — пробормотала Оля.
— Я не знаю, — просто ответила Раевская.
— Вы… Не знаете?
— Нет. Откуда же мне знать? Я не ученый, не исследователь этих явлений. Мой дар — интуиция… Или инстинкт… Что-то такое. Конечно, я училась… Я знаю, как это сделать, но я не всегда знаю, что я делаю.
— Анастасия Владимировна…
— Да?
— Простите меня.
Раевская погладила Олю по растрепавшимся волосам.
— Ну, что ты… Все хорошо.
— Он не вернется?
— Нет.
— А с деньгами… Я обязательно что-нибудь придумаю. Я продам свои…
— Нет, нет, — Раевская покачал головой. — Платить ничего не нужно.
— Почему?
— Ты уже заплатила.
20
Телефон в квартире Бориса не отвечал, его мобильный тоже. Оля поехала к нему. Теперь она могла без страха сесть в автобус.
Поднявшись по лестнице, она долго звонила в квартиру. Она продолжала удерживать кнопку звонка даже и тогда, когда стало совершенно ясно, что дома Бориса нет. Отчаявшись, она зачем-то дернула ручку двери…
Дверь плавно отворилась. Оля нахмурилась. Квартира не заперта?!
— Борис! — позвала Оля из прихожей.
Молчание. Закрыв за собой дверь, Оля заглянула в кухню и в ванную, прошла по комнатам. Нигде никого.
В кабинете, присев к столу, она подвинула к себе телефон и набрала мобильный номер Бориса. В ответ раздалось верещание с полки. Оля посмотрела туда и увидела коробочку мобильного телефона. Она медленно положила трубку.
Что-то здесь, в кабинете, было не так… Внезапно она сообразила: плакаты! Вместо музыкантов — какие-то виды Санкт-Петербурга… Оля вспомнила рассказ Бориса о превращении денег. Не произошло ли и здесь то же самое?
Она снова сняла трубку и позвонила в справочную.
— Посмотрите номер ресторана «Эллингтон», пожалуйста… Минуточку, записываю… Спасибо.
Сразу же она позвонила в ресторан.
— Алло, здравствуйте… Это говорит Оля Ракитина… Да, вы меня не знаете… Я знакомая Бориса Багрянцева, ищу его… Не появлялся? Сами ищете? Да, насчет репетиции… Хорошо, передам, когда увижу. Спасибо… Извините.
Отодвинув телефонный аппарат на прежнее место, она встала и принялась изучать олеографии. Если верить датам, они были отпечатаны в 1895 году. Но как могли они так хорошо сохраниться с тех времен? Если только… Если действительно не повторилась история с деньгами. Тех денег она не видела, но Борис говорил, что они выглядели новыми.
Переходя от одной олеографии к другой, она очутилась перед шкафом, открыла его и замерла, не веря глазам. Сюртук… Сорочка с крахмальным воротником, застегивающаяся запонками на груди… Жилет с часовой цепочкой и брелоками… Оля взвесила цепочку в ладони. Похоже на золото… Откуда у Бориса эта одежда, зачем она ему? Вряд ли он играет в любительском театре… К тому же для цепочки сценического костюма совсем не обязательно использовать настоящее золото. А это что за смешные шляпы? Цилиндр, котелок — так они называются? А вот в углу серый зонт и трость с ручкой-кольцом из слоновой кости. Очень красивая, изящная трость.
Оля вынула трость из шкафа; ее было удобно и приятно держать в руках. Легко, одними кончиками пальцев Оля погладила полированное дерево трости, ощущая его скрытое тепло. Это тепло проникало в нее, растекалось истомой по всему телу… Комната расплывалась, пропадала. Оля была уже не здесь. Перед ее внутренним взором вставали деревья-великаны векового леса, башни замка за холмом. Всадники на лесной дороге, сверкание обнаженных мечей… Короткая, яростная схватка; но слишком далеко, чтобы хорошо разглядеть сражающихся всадников.
Это видение промелькнуло за секунды, а следом за тем Оля оказалась на городской улице, запруженной каретами, экипажами всех мастей, извозчичьими пролетками, вагонами конки. Было очень шумно; по тротуарам шли люди в одеждах, похожих на те, что она обнаружила в шкафу Бориса. Оля шла с ними, читала вывески, уличную рекламу, все в дореформенной орфографии. «Склады чаев китайских, цейлонских и японских купца И. Е. Дубинина»… «Какао Ван-Гоутен, быстро и хорошо»… «Минеральная горькая вода источника Франц-Иосиф»… «Секрет красоты — глицеро-вазелиновое мыло молодости»… «Американские швейные машины Нью-Гом»…
Один плакат за стеклом витрины особенно ее привлек, она остановилась и подошла поближе, чтобы прочитать текст полностью.
«Торговый дом Ф. Иохим и Ко., самые большие склады фотографических принадлежностей. Специальное отделение волшебных фонарей и картин к ним. Депо настоящих усовершенствованных фонографов Эдисона и американских графофонов, последние от 25 рублей. Громадный выбор напетых и оркестровых валиков, исключительно собственного заряжения».
Оле стало весело. Ей вдруг очень захотелось купить «американский графофон» (именно так, не граммофон!) с «напетыми и оркестровыми валиками». Она не чувствовала себя чужой в этом городе.
Пестрая толпа увлекала ее дальше, вдоль улицы, идущей под уклон. И по мере того, как этот уклон становился круче, толпа редела, все меньше оставалось людей и экипажей. Темнело. Блестящие витрины сменялись закопченными стенами мрачных каменных домов. Наконец, Оля осталась одна, без следа прежней беззаботной веселости. Тревога владела ей. Слишком быстро сгущалась тьма над городом… И это был уже другой город, в иной глуби времен, гораздо глубже. Это был город страха.
И там, впереди во тьме, Оля смутно угадывала чье-то присутствие. Некто безликий был там… Связанный с ней таинственной, неразрывной нитью. Страх… Вой стаи псов, охваченной ужасом перед наступлением тьмы.
Наваждение схлынуло в единый миг. Оля снова стояла в кабинете Бориса, держа в руках легкую удобную трость. Осторожно, точно боясь вызвать некий катаклизм слишком резким движением, она поставила трость в шкаф и прикрыла дверцу.
Нет, это не маскарад и не театральный реквизит. Происходит что-то очень серьезное…Смертельно серьезное.
И то, что стоит за этим, не указывает путей.
Оля вышла из кабинета и осмотрелась в гостиной. Здесь как будто ничего не изменилось, и в прихожей тоже…
Но это было не так. На косяке у двери она увидела семь латинских букв, процарапанных наискось в белой краске. Семь букв, которые заставили ее похолодеть.
N I E M A N D.
Часть вторая
РУКОЯТЬ МЕЧА
1
Во время верховых прогулок граф Александр Ланге часто сворачивал к избушке своего лесничего. Чаще, чем это ему требовалось, чтобы узнать, что происходит в его обширных лесных владениях, или обсудить охотничьи перспективы. И не так уж подолгу беседовал он с лесничим. Причина его посещений была в другом.
Этим ясным утром граф Ланге, двадцатишестилетний красавец и элегантнейший денди, недавний выпускник Санкт-Петербургского Императорского университета, вновь подъехал к лесной избушке. Спешившись и укрепив поводья на коновязи, он открыл незапертую (и никогда не запиравшуюся) дверь.
— Иван Савельевич! — с порога окликнул он лесничего.
— Я здесь, ваше сиятельство! — донеслось в ответ из-за дома, из маленького хозяйственного дворика. — Сию минуту…
Гораздо скорее, нежели через минуту, лесничий предстал перед молодым графом.
— Ко мне приезжают друзья, — сказал Александр Ланге, — думаем поохотиться…
